Я не знаю, почему Александр Блок назвал девятнадцатый век «железным». Может быть потому, что гимназические преподаватели истории неизменно ставили ему неуд, когда он пытался объяснить какой-нибудь поступок исторического деятеля сердечным порывом или идейным убеждением. Так или иначе, в конце «железного века» уже как-то само собою разумелось, что исторические события объясняются не эфемерными идеями, но жесткими материальными интересами — будь то классов или государств. Одним из тех, кто нес ответственность за эту безусловную победу «материалистического объяснения истории» был Г. В. Плеханов. Он жестоко высмеял бесконечно наивный, как ему казалось, взгляд философов Просвещения, что c'est opinion qui gouveme Ie mond, то бишь что миром управляют мнения.
Постулат, что сами «мнения людей определяются их интересами», казался Плеханову неопровержимым. То простое соображение, что эти интересы могут быть действительными или мнимыми и что различие между ними определяется именно идеями («мнениями»), никогда не приходило ему в голову. В 1930-е другой марксист Антонио Грамши попытался исправить эту ставшую со времен Плеханова ортодоксальной ошибку, предложив учение об «идеях-гегемонах», управляющих судьбами обществ? Но мнение Грамши осталось достоянием лишь немногих марксистских сектантов.
Материалистическое объяснение истории продолжало свое победоносное шествие по миру.
Противоположное мнение встречается в наши дни преимущественно как случайные обмолвки. Вот говорят люди о чем-то, не имеющем ни малейшего отношения к старому спору, и вдруг неожиданно для самих себя и обмолвятся о своих предпочтениях. Замечательно при этом, что одни и те же предпочтения высказывают люди совершенно различных убеждений. Вот лишь несколько примеров.
Александр Адамский, либерал из либералов, комментируя в газете «Время МН» проблемы современного образования, заметил вдруг между делом, что «именно идеалы равенства и братства, стремление дать народу России, прежде всего рабочему классу и трудовому крестьянству, равные права и разделить все богатства, нажитые буржуазией и дворянством, между всеми поровну — именно эта идеология позволила большевикам развязать невиданный в истории террор».
Отвечала ли идея «разделить все богатства поровну» интересам рабочего класса и трудового крестьянства? На первый взгляд, бесспорно. При ближайшем рассмотрении, однако, оказалось, что отвечала она лишь мнимым их интересам. Ибо в результате кончилось дело не только «невиданным террором», но и тем, что террористическое правительство стало «морить голодом тех же рабочих и крестьян, ради которых делалась революция». Мало того, оно «уничтожило большую часть интеллигенции», единственной социальной группы, способной растолковать рабочим и крестьянам различие между их действительными и мнимыми интересами. Вот вам пример обмолвки, сделавшей материалистическое объяснение истории вполне иллюзорным.
Между прочим, одно из самых важных изменений, потрясших Россию за 74 советских и 16 постсоветских лет, состоит, похоже, именно в том, что соблазнительная идея «разделить все богатства поровну» понемногу утрачивает свое очарование. Больше того, масштабы этого изменения можно, оказывается, довольно точно измерить. Во всяком случае, согласно опросу фонда «Общественное мнение» в сентябре 2003 года сторонников нового передела собственности оказалось в России лишь 12%, тогда как 49% опрошенных сочли, что такой передел принес бы стране больше вреда, чем пользы/ Конечно, это всего лишь один опрос. Но если он верен, то история всё-таки учит — вопреки распространенному клише. На опыте предшествующих поколений рабочие и крестьяне сегодняшней России, похоже, действительно усвоили простую идею, что удовлетворение мнимых интересов неминуемо ведет к результату, противоположному тому, какого от него ожидали.
А вот пример из другого лагеря, из книги уже известной нам православной фундаменталистки Н. А. Нарочницкой. На сотнях страниц объясняет она читателям, почему интересы богопротивного англосаксонского мира требуют уничтожения православной России как оплота мирового традиционализма. Тут, правда, получается у нее некоторая неувязка. Другие фундаменталисты так же страстно уверяют своих читателей, что оплотом мирового традиционализма в XXI веке является полуторамиллиардный ислам, а Россию с её, можно сказать, почти незаметным на религиозной карте мира православием без колебаний относят ктому же враждебному им христианству. И поэтому именно ислам, они уверены, и пытаются разрушить коварные англосаксы.
Спор, согласитесь, вполне средневековый. Одно несомненно. В XX веке уничтожения России требовали интересы нацистской Германии, как сформулировал их в «Майн кампф» Гитлер. Помните, «очистить» для арийских фермеров жизненное пространство, занятое низшей расой? Тут уж позиция Нарочницкой была бы, казалось, неуязвимой. Но именно об этом она почему-то не упоминает. Почему? Оказывается, «недальновидность нацистской Германии можно объяснить лишь дурманом национал-социалистической идеологии». Иначе говоря, во имя ложной идеи Гитлер пошел против действительных интересов своей страны (которые, естественно, по мнению Нарочницкой, состояли в совместном с Россией разгроме англосаксонских «поджигателей войны»).
Неважно, что предпочла бы она союз двух тоталитарных монстров против свободы. В конце концов сталинский СССР, с её точки зрения, был не так уж и плох, поскольку оказался «неожиданным гибридом, который произвела Россия из семени западного марксизма, который, как и большевизм, на русской почве мутировал, возродив парадоксальный традиционализм». Неважно и то, что Нарочницкая вовсе не считает освобождение от нацизма действительным интересом немецкого народа. Важно другое. Объясняет она политику Гитлера не интересами Германии, но «дурманом идеологии». Иначе говоря, и у неё, как у Адамского, именно идеи неожиданно выступают в качестве арбитра между действительными и мнимыми интересами.
Последний пример ближе к нашей теме. Известно, что Россия была родоначальницей массового политического терроризма и что, допустим, между 1878-м и 1881 годами в стране шла своего рода мини-гражданская война. Тайный комитет «Народной воли» приговаривал к смертной казни особо жестоких чиновников и жандармов — и приводил свои приговоры в исполнение. В августе 1878 года был убит («казнен») шеф жандармов Мезенцев и приговорен к смерти сам царь. В1880 году террористы трижды пытались взорвать императорский поезд, 5 февраля взлетела на воздух царская столовая в Зимнем дворце.
Чего только ни предпринимало правительство, чтобы прекратить террор! Учредили генерал-губернаторства с диктаторскими полномочиями, отдали начальные школы в ведение церкви, ограничили приём в университеты — не помогало. Как объясняли эту непобедимость политического террора сторонники самодержавия, мы знаем из «Бесов» Ф. М. Достоевского и воспоминаний князя В. П. Мещерского. Конечно же тем, что террористы находили поддержку «в глубоко деморализованной и развращенной до мозга костей интеллигентной среде русского общества». Ибо «среда высшей интеллигенции была так настроена, что за правительство и Государя никто не смел высказываться», поскольку была она «отравлена революционным либерализмом». Одним словом, либералы породили «бесов», и те устроили в России кровавую вакханалию.
Между тем русские «бесы», в отличие от современных ближневосточных террористов, вовсе не убивали детей и женщин, не требовали остановить модернизацию страны и повернуть её вспять к XII веку. Я бесконечно далек от защиты методов их политической борьбы. Но нельзя все-таки не сказать, что. в противоположность исламским экстремистам, добивались «бесы» именно модернизации России. И готовы были отказаться от террора, если верхние её классы отрекутся от архаической идеи неограниченной власти, т.е. от самодержавной диктатуры. В их представлении такая диктатура была обыкновенным деспотизмом, угрожающим интересам страны. В частности, во имя борьбы с деспотизмом протестовали они против террора в Америке.
Когда четыре месяца спустя после убийства Александра II американский террорист смертельно ранил президента Гарфилда, исполком «Народной воли» опубликовал следующее заявление: «В стране, где свобода личности дает возможность честной идейной борьбы... политическое убийство есть проявление того же духа деспотизма, уничтожение которого мы ставим своей задачей. Насилие имеет оправдание только тогда, когда направляется против насилия».
Очевидно, что существовало лишь два способа прекратить в России политический террор. Один предлагали «бесы» — устранить насилие самодержавия (или хоть публично пообещать его устранить), создав тем самым в стране «возможность честной идейной борьбы», другой точно сформулировал князь Мещерский: «законным террором ответить на террор крамолы». Какой, спрашивается, из двух этих способов отвечал действительным интересам России? Перед нами, согласитесь, замечательный исторический эксперимент. И история-странница рассудила. Власть — естественно, в интересах России, как она их понимала, — выбрала способ Мещерского, загнав тем самым террор в подполье, откуда он, разумеется, вырвался в гигантском взрыве 1917-го, сметая вместе с самодержавием и саму возможность «честной идейной борьбы». Подтвердилась, короче говоря, наша формула, что удовлетворение мнимых интересов неминуемо ведет к противоположному результату.
Страна заплатила за неверный выбор царской элиты еще тремя поколениями, жившими и умершими в режиме «законного Террора». Чтобы получить самое точное представление о том, как на самом деле жилось культурной элите России во времена чудовищного «мутанта», который так импонирует Н. А. Нарочницкой, достаточно хоть бегло полистать бесхитростный и вполне аполитичный «Дневник» Корнея Ивановича Чуковского. Он не об ужасах ГУЛАГа, он об участи творческого человека в Советской России. Вот пример. «Как критик я принужден молчать, ибо... судят не по талантам, а по партбилетам. Сделали меня детским писателем. Но позорные истории с моими детскими книгами — их замалчивание, травля, улюлюкание, запрещение их цензурой — заставили меня сойти и с этой арены... мне вчуже себя жалко: вот писатель, который вообразил, что в России действительно можно писать и печататься. За это он должен ходить с утра до ночи по учреждениям, истечь кровью, лечь на мостовую, умереть... Сволочи, казенные людишки, которые задницей сели на литературу и душат её, душат нас».
Чуковский, понятно, не подозревал, что обязан был своим отчаянием, в частности, и неверному выбору, который сделала в 1881 году царская элита. Но нам-то как раз самое время спросить, почему все-таки сочла эта элита, что в интересах России была тогда не «честная идейная борьба», а именно диктатура. Сегодняшние православные фундаменталисты, как Боханов или Нарочницкая, объясняют это исчерпывающе. Оказывается, опять-таки из-за идеи, которая по-прежнему любезна их истосковавшимся по самодержавию сердцам. Боханов разъясняет нам, что «русские монархи несли ответственность не перед смертными (как происходило в некоторых западноевропейских странах), а перед Богом... Так было всегда. Последовательные монархисты не сомневались, что так должно быть и впредь». Что, спрашивается, по сравнению с ответственностью перед Богом «честная идейная борьба»? Зачем она, эта борьба, если закон для самодержца все равно не писан, если он сам себе — и своей стране — закон? Именно на этом ведь и настаивает Нарочницкая: «Чин помазания на царство делал царя самодержцем, верховным правителем, ограниченным в своих поступках ответственностью перед Богом не менее строго, чем законом».
Но если фундаменталисты в России, и притом еще остепененные, и сегодня убеждены в этом ничуть не меньше, чем их исламские коллеги, в необходимости всемирного Халифата, то что же говорить о 1881 годе? Разве не понятно, что реальный исторический выбор, стоявший тогда перед страной, вовсе и не рассматривался российской элитой как выбор? Не рассматривался потому, что, как растолковывает нам, непонятливым, Нарочницкая, «сознание последних Романовых, поистине последних христианских государей мира, не соответствовало сознанию секулярной либеральной интеллигенции» с её честной идейной борьбой.
Не имеет смысла вступать сейчас в спор по поводу того, какая из этих идей соответствовала действительным интересам страны, поскольку результат исторического эксперимента давно уже налицо. Отвергнув идею «честной борьбы» и ответственности перед законом, последние Романовы обрекли Россию на десятилетия террористической диктатуры. Даже у фундаменталистов, которых мы сейчас цитировали, язык не повернется сказать, что диктатура эта отвечала действительным интересам страны.
Конечно, они лукавят. Вовсе не «всегда», как видели мы в первой книге трилогии, царило в России самодержавие, а только с 1560 года. И для его введения понадобились революция и кровавый террор, не уступавший по жестокости большевистскому. И вовсе не «некоторые западноевропейские страны» предпочли к 1881 году ответственность монархов перед законом, но все без исключения христианские государства Европы. В этом смысле точнее было бы назвать Романовых не столько «последними христианскими государями мира», сколько первыми в новое время фундаменталистскими.
Как бы то ни было, во всех случаях, о которых мы говорили, материалистическое объяснение истории — приоритет интересов над идеями — дало на наших глазах серьезный сбой. Это, конечно, не означает, что читатель тотчас и откажется от привычных стереотипов и поверит моему тезису о решающей роли идеи самодержавия в выборе царской элиты в 1881 году или Славянской идеи в падении российской монархии в 1917-м. Но, по крайней мере, примеры, которые я здесь привел, могут заставить его присмотреться к своим предпочтениям повнимательней.