Цветистое царство декораций,

Очарование ландшафта, архитектуры

И все сценические эффекты

Основаны лишь на законе перспективы.

Я предаюсь культу Прекрасного, Доброго, Великого,

От природы прекрасной, вдохновляющей искусство великое,

Да усладит оно уши и очарует взор,

Я перенимаю любовь к природе цветущей: женщинам и розам!

И если пушки зев откроют,

Столицы, ожидайте бед!

Подлинное и, точнее, единственное украшение комнат эпохи бидермейера «составляли гардины, изысканнейшей драпировкой которых, желательно из нескольких полотен разного цвета, занимался обивщик; теоретически в течение почти целого столетия искусство украшения интерьера сводилось к тому, чтобы дать указания обивщику, как со вкусом развесить шторы». Max von Boehn. Die Mode im XIX. Jahrhundert. S. 130 [394]. В общем, это нечто вроде перспективы от интерьера к окну.

[E 1, 1]

Кринолин с многочисленными воланами устроен по закону перспективы. Под него надевали не меньше пяти-шести нижних юбок.

[E 1, 2]

Риторика разглядывания движущейся панорамы сквозь глазок ящика, перспективистские фигуры речи: «Главная риторическая фигура, которая, кстати, в ходу у всех французских ораторов, вещающих с кафедры и трибуны, примерно такая: „В Средние века существовала книга, которая вобрала в себя дух времени, как зеркало – солнечные лучи, книга, которая вознеслась до небес, как первобытный лес в величественной славе, книга, к которой – книга, для которой – наконец, книга, которая – в которую – благодаря которой (далее следуют самые пространные определения), книга – книга – книга – эта книга – divina comoedia [395]“. Бурные аплодисменты». Karl Gutzkow. Briefe aus Paris. S. 151–152 [396].

[E 1, 3]

Существовала стратегическая причина четче обозначить перспективу в пространстве города. В современном объяснении строительства широких улиц при Наполеоне III об этих улицах говорится как о «непригодных к обычной тактике местных восстаний». Marcel Poëte. Une vie de сité. P. 469 [397]. «Прорезать этот район постоянных беспорядков», – пишет барон Осман в меморандуме, призывающем протянуть Страсбургский бульвар до Шатле. Emile de Labédollière. Le nouveau Paris. P. 52 [398]. Но еще раньше: «Они мостят Париж деревом, чтобы лишить революцию строительного материала. Из деревянных брусков баррикад не возведешь». Karl Gutzkow. Briefe aus Paris. S. 60–61. Что это означает, можно понять из простого факта: в 1830 году было 6000 баррикад.

[E 1, 4]

«В Париже <…> бегут от пассажей, которые так долго были в моде, как бегут от затхлого запаха. Пассажи умирают. Время от времени они закрываются, как этот унылый пассаж Делорм, где в галерейной пустыне женские фигуры, отдающие дешевой стариной, кружились вокруг расположенных под сводами лавочек, будто на живописных картинах Помпей кисти Эрсана. Пассаж, который был для парижанина своего рода салоном-променадом, где курили, беседовали, превратился в прибежище, о котором вспоминают, когда начинается дождь. Иные пассажи сохраняют былую привлекательность из-за того или иного знаменитого магазина, такие там еще встречаются. Но лишь слава владельца поддерживает волну популярности, или, точнее, агонию, этого места. Современные парижане усматривают в пассажах большой недостаток; о них можно сказать как о некоторых картинах с задушенной перспективой: им не хватает воздуха». Jules Claretie. La vie à Paris en 1895. P. 47.

[E 1, 5]

Радикальная перестройка Парижа при Наполеоне III была произведена прежде всего по линии Площадь Согласия – Отель-де-Вилль. Кстати, война семидесятых годов [399], возможно, стала благом для архитектурного облика Парижа, поскольку Наполеон III намеревался в дальнейшем реконструировать целые кварталы. Поэтому Штар писал в 1857 году: нужно спешить увидеть старый Париж, «который новый правитель, похоже, не пожелает сохранить даже в его архитектурном обличии». Adolf Stahr. Nach fünf Jahren. S. 36 [400].

[E 1, 6]

Задушенная перспектива – плюш для взгляда. Плюш – материал эпохи Луи-Филиппа. → Пыль и дождь →

[E 1, 7]

О задушенной перспективе: «perspectives étouffées». «В панораму можно приходить с тем, чтобы делать этюды с природы», – говорил Давид своим ученикам». Émile de Labedolliere. Le nouveau Paris. Р. 31 [401].

[E 1, 8]

Среди наиболее впечатляющих свидетельств неистребимой жажды перспективы, присущей той эпохе, – нарисованная перспектива на оперной сцене в музее Гревен. (Эту композицию следует описать.)

[E 1, 9]

«Здания Османа – это тяжеловесное, замурованное на века точное воплощение принципов имперского абсолютизма: подавление любых индивидуальных различий, любого органического саморазвития, „глубинная ненависть ко всему индивидуальному“». Johann Jakob Honegger. Grundsteine einer allgemeinen Kulturgeschichte der neuesten Zeit. S. 326 [402]. Но уже Луи-Филипп – «король-масон».

[E 1а, 1]

О перестройке города при Наполеоне III: «Подземелья были глубоко преобразованы для прокладки газовых труб и строительства канализации <…>. Никогда прежде в Париже не обращалось столько строительных материалов, не строилось столько домов и гостиниц, не реставрировалось или возводилось столько памятников, не ровнялось тесаным камнем столько фасадов <…> необходимо было всё делать быстро и извлекать наибольшую выгоду из земли, которая была куплена по высокой цене: двойной стимул. В Париже подземелья заняли место подвалов, которым пришлось уйти на один этаж под землю; использование бетона и цемента, в начале которых находятся изобретения Вика [403], способствовали экономии и смелости этих подземных построек». Émile Levasseur. Histoire des classes ouvrières et de l’industrie en France de 1789 à 1870. II. P. 528–529 [404]. → Пассажи →

[E 1а, 2]

Париж, каким он стал после Революции 1848 года, казался непригодным для проживания; его население непрестанно увеличивалось и менялось благодаря бесперебойной работе железных дорог, ветки которых с каждым днем вытягивались всё дальше и соединялись с железными дорогами соседних государств, горожане задыхались на зловонных, узких, переплетающихся улочках. Maxime Du Camp. Paris, ses organes, ses fonctions et sa vie dans la seconde moitié du XIXe siècle. P. 253 [405].

[E 1а, 3]

Экспроприация при Османе. «Некоторые адвокаты специализировались на такого рода аферах <…>. Они утверждали необходимость экспроприации недвижимой, экспроприации промышленной, экспроприации арендной, экспроприации чувственной; рассуждали об отчем крове и детской колыбели <…>. «Как вы сделали свое состояние?» – спрашивали очередного нувориша, он отвечал: меня экспроприировали… Была создана новая индустрия, которая под предлогом защиты интересов экспроприированных не гнушалась никакими махинациями… Она была направлена в основном на мелких производителей и использовалась таким образом, чтобы предоставить им детальные торговые книги, фальшивые инвентари, псевдотовары, которые зачастую были просто деревянными поленьями, завернутыми в бумагу; она даже обеспечивала многочисленную клиентуру, которая заполоняла конторы в тот день, когда был назначен визит судебных исполнителей; она производила непомерное количество невообразимых договоров найма жилья – задним числом на старинной гербовой бумаге, находить которую она научилась; она перекрашивала складские помещения и рассаживала в них новоявленных приказчиков, которым платила по три франка в день. Главная движущая сила этой индустрии образована бандой спекулянтов недвижимостью и земельными участками, которая грабит городскую казну». Ibid. P. 255.

[E 1а, 4]

Критика тактики баррикад у Энгельса: «Наибольшее, чего может достичь восстание в тактике своих действий, это правильное сооружение и защита какой-нибудь отдельной баррикады. <Но> даже в классическую эпоху уличных боев баррикада действовала более морально, чем материально. Она была средством подорвать стойкость войск. Если ей удавалось продержаться до тех пор, пока эта цель бывала достигнута, – победа была одержана; не удавалось – борьба кончалась поражением». Фридрих Энгельс – в предисловии к работе Карла Маркса «Классовая борьба во Франции с 1848 по 1850 год»: Karl Marx. Die Klassenkämpfe in Frankreich 1848 bis 1850 [406].

[E 1а, 5]

Такой же отсталой, как тактика гражданской войны, была и идеология классовой борьбы. Маркс о Февральской революции: «В представлении пролетариев, которые смешивали финансовую аристократию с буржуазией вообще; в воображении республиканских простаков, которые отрицали самое существование классов или в лучшем случае считали их следствием конституционной монархии; в лицемерных фразах тех слоев буржуазии, которые раньше были устранены от власти, – господство буржуазии было отменено вместе с введением республики. В то время все роялисты превратились в республиканцев, все парижские миллионеры – в рабочих. Фраза, соответствовавшая этому воображаемому уничтожению классовых отношений, была Fraternité – всеобщее братание и братство». Ibid. S. 29.

[E 1а, 6]

Ламартин в манифесте, в котором он требует права на труд, говорит о «пришествии индустриального Христа». Journal des Économistes. P. 212 [407]. → Индустрия →

[E 1а, 7]

«Реконструкция города… вытеснив рабочих в периферийные кварталы, разорвала связи соседства, которые ранее связывали их с буржуа». Levasseur. Histoire des classes ouvrières et de L’industrie en France. II. Р. 775 [408].

[E 2, 1]

«От Парижа несет затхлостью». Louis Veuillot. Les odeurs de Paris. Р. 14 [409].

[E 2, 2]

Разбивка садов, скверов, парков началась исключительно благодаря Наполеону III. Их было заложено не менее сорока–пятидесяти.

[E 2, 3]

Реконструкция в районе улицы Фобур Сент-Антуан: бульвар Принца Евгения, бульвары Маза и Ришара Ленуара как стратегические линии.

[E 2, 4]

Акцентировку слабо выраженной перспективы можно найти в панорамах. По правде, то, что пишет Макс Брод, вовсе не свидетельствует против них, а лишь проясняет суть их стиля: «Интерьеры церквей и даже дворцов и картинных галерей не дают красивой панорамной картины. Они кажутся плоскими, мертвыми, запертыми». Max Brod. Über die Schönheit häßlicher Bilder. S. 63 [410]. Всё это верно, но именно таким образом панорамы служат эпохальной воле к выражению. → Диорамы →

[E 2, 5]

9 июня 1810 года в Театре на улице Шартр [411] состоялась премьера пьесы Барре, Раде и Дефонтена. Она называлась «М. Дюрельеф, или Украшения Парижа» [412]. В череде сцен в духе ревю пьеса показывает, шаг за шагом, те перемены в Париже, которые вызвал к жизни Наполеон. Архитектор, который носит одно из этих имен, что некогда были столь многозначительны на сцене, – мсье Дюрельеф, смастерил Париж в миниатюре и устроил публичный показ своего произведения. Потратив тридцать лет жизни на свое творение, он полагал, что завершил его; но вот является творческий гений и начинает его изводить, заставляя всё время что-то исправлять, добавлять, переделывать:

Оканчивается пьеса апофеозом Марии-Луизы [413], чей портрет как прекраснейшее украшение высоко возносит перед зрителями богиня города Парижа. Цит. по: Théodore Muret. L’histoire par le théâtre (1789–1851). P. 253–254 [414].

[E 2, 6]

Использование омнибусов при возведении баррикад. Распрягали лошадей, высаживали пассажиров, переворачивали омнибус и водружали на дышло флаг.

[E 2, 7]

Об экспроприации: «До войны ходили разговоры о том, чтобы снести Каирский пассаж и построить на его месте цирк. Сегодня денег не хватает, собственники (их сорок четыре) довольно требовательны. Будем надеяться, что денег будет не хватать еще долгое время и что собственники будут всё более и более требовательными. На настоящий момент с нас довольно отвратительной прорехи бульвара Осман, что красуется на углу улицы Друо со всеми этими поверженными великолепными домами». Paul Léautaud. Vieux Paris. Р. 503 [415].

[E 2, 8]

Палата представителей и Осман: «Как-то раз, на грани отчаянья, они обвинили его в том, что он создал в самом центре Парижа – пустыню! – Севастопольский бульвар!» Le Corbusier. Urbanisme. P. 149 [416].

[E 2, 9]

Очень важно. «Инструменты, используемые рабочими при Османе», репродукции в книге Ле Корбюзье. Ibid. P. 150. Различные лопаты, мотыги, тележки etc.

[E 2, 10]

Jules Ferry. Comptes fantastiques d’Haussmann (1868) [417]. Памфлет против автократической финансовой деятельности Османа.

[E 2, 11]

«Линии Османа прочерчены совершенно произвольно; они не были обусловлены строгими положениями урбанизма. Скорее соображениями финансового и военного плана». Ibid.

[E 2a, 1]

«…невозможность добиться разрешения сфотографировать восхитительную восковую фигуру, которую можно увидеть в музее Гревен слева, проходя из зала знаменитых политических фигур современности в зал, где за портьерой проходит театральный вечер: это женщина, завязывающая подвязку в тени, единственная известная мне статуя, у которой живые глаза, – я знаю: это глаза самой провокации». André Breton. Nadja [418]. Разительное взаимопроникновение тем моды и перспективы. →Мода →

[E 2a, 2]

К одной из характеристик этого удушающего мира плюша относится представление о роли цветов в интерьере. Сразу после падения Наполеона предпринимались попытки вернуться к рококо. Но осуществить это можно было лишь отчасти. Европейская ситуация после Реставрации была следующей: «Характерно, что почти повсеместно используется коринфская колонна. <…> В этой помпезности есть что-то гнетущее, как, впрочем, и отдающее неутомимой спешкой, с которой ведется перестройка города, не позволяющая ни местному жителю, ни иностранцу свободно дышать и размышлять. <…> Каждый камень несет на себе знак деспотической власти, и вся эта помпезность делает сам воздух существования тяжелым и удушливым в буквальном смысле слова. <…> Среди этой новой пышности у человека кружится голова, он задыхается, робко хватает ртом воздух, будучи стеснен лихорадочной поспешностью, с которой силятся вместить в десятилетие работу целых столетий». [Из выпуска журнала Die Grenzboten под заголовком Die Pariser Kunstausstellung von 1861 und die bildende Kunst des 19. Jahrhunderts in Frankreich – «Парижская художественная выставка 1861 года и изобразительное искусство XIX века во Франции».] Автор – предположительно Юлиус Мейер. Эти рассуждения относятся к деятельности Османа. S. 143–144 [419]. → Плюш →

[E 2a, 3]

Поразительное пристрастие к связывающим и соединяющим конструкциям, каковыми, собственно, являются и пассажи. И это соединение применяется как в буквальном, пространственном, так и в переносном, стилистическом смысле. Прежде всего приходит на ум единство ансамбля Лувра и Тюильри. «Имперское правительство практически не строило новых зданий, кроме казарм. Тем ревностнее оно стремится завершить начатые и наполовину готовые строения прежних веков. <…> На первый взгляд кажется странным, что правительство намерено особенно тщательно заботиться о сохранении существующих памятников. <…> Но ему не хочется обрушиться на народ как гроза, оно желает окопаться в народной жизни надолго. <…> Старые дома могут пасть, старые памятники должны выстоять». Ibid. P. 139–141. → Дом мечты →

[E 2a, 4]

Связь железных дорог с преобразованиями Османа. Из меморандума Османа: «Железнодорожные вокзалы являются сегодня главными воротами Парижа. Первостепенная задача состоит в том, чтобы связать их с сердцем города через широкие артерии». Émile de Labedolliere. Histoire du nouveau Paris. P. 32 [420]. В основном это касается так называемого Центрального бульвара: продолжение Страсбургского бульвара до Шатле, то есть нынешнего Севастопольского бульвара.

[E 2a, 5]

Открытие Севастопольского бульвара напоминает открытие памятника. «В половине третьего, когда императорский кортеж приближался к бульвару Сен-Дени, огромное полотно, закрывавшее с этой стороны Севастопольский бульвар, раздвинулось, будто занавес. Полотно было натянуто между двумя мавританскими колоннами, на пьедесталах которых красовались аллегорические фигуры Искусств, Наук, Промышленности и Торговли». Ibidem.

[E 2a, 6]

Предпочтение, отдаваемое Османом перспективе, представляет собой попытку навязать художественные формы урбанистической технике. Это всегда приводит к китчу.

[E 2a, 7]

Осман о себе: «Я родился в Париже, в старом Фобур дю Руль, объединенном сегодня с Фобур Сен-Оноре, в том месте, где заканчивается бульвар Осман и начинается авеню де Фридланд; учился в коллеже Генриха IV, который раньше назывался Наполеоновским лицеем, что на горе Святой Женевьевы, там же позднее я посещал Школу права, а в свободное время – лекции в Сорбонне и Коллеж де Франс; я исходил все кварталы города и часто в юности подолгу рассматривал план этого столь разбросанного Парижа, открывавшего мне несовершенства путей сообщения. Несмотря на длительное пребывание в провинции (двадцать два года!), в моей памяти столь живо сохранились былые воспоминания и впечатления, что, как только меня пригласили в Париж для реконструкции города, зажатого между Тюильри и Отель-де-Виль, я ощутил в себе такую готовность осуществить эту сложную миссию, которую за мной даже не могли, наверное, заподозрить; во всяком случае, я был готов с ходу войти в самую суть вопросов, которые надо было разрешить». Memoires de Baron Haussmann. II. Р. 34–35 [421]. Здесь хорошо видно, как часто всего лишь расстояние, встающее между планом и делом, служит успеху дела.

[E 3, 1]

Как барон Осман продвинулся в воплощении города-мечты, которым Париж всё еще оставался в 1860 году. Из статьи 1882 года: «В Париже были горы; даже на бульварах… В те далекие времена, от которых нас отделяют лет тридцать, нам не хватало воды, ступеней, света. Лишь кое-где стали появляться газовые фонари. Нам не хватало и церквей. Среди самых древних и даже среди самых красивых были такие, что использовались как склады, казармы или конторы. Другие были скрыты непроходимыми джунглями разваливающихся лачуг. Но ведь были железные дороги; каждый день они доставляли в Париж целые потоки приезжих, которые не могли ни поселиться в наших домах, ни передвигаться по нашим извилистым улицам / <…> он [Осман] разрушил целые районы; можно сказать: целые города. Кругом кричали, что он навлечет на нас чуму; он не противился тому, что люди кричали, зато через свои умнейшие проломы он предоставил нам свежий воздух, здоровье, жизнь. Он создавал то Улицу, то Проспект, то Площадь, Сквер или Променад. Закладывал Больницы, Школы, целые группы Школ. Он вернул нам реку. Прорыл великолепную канализацию». Ibid. P. X, XI. Выдержки из статьи Жюля Симона в майском выпуске «Gaulois» за 1882 год. Многочисленные заглавные буквы – вероятно, следы орфографического вмешательства Османа.

[E 3, 2]

Из состоявшегося позже разговора между Наполеоном III и Османом: «„Как вы правы, когда утверждаете, что французский народ, который слывет столь переменчивым, на самом деле самый рутинный в мире“. – „Согласен, Сир, но только хочу добавить: в отношении вещей!.. Я был дважды неправ, что подверг население Парижа такому беспорядку, взбудоражив, обульварив почти все кварталы города и представив перед ним на слишком долгое время одну и ту же картину в одной и той же раме“». Ibid. Р. 18–19.

[E 3, 3]

Из беседы Наполеона III с Османом при вступлении того в должность префекта Парижа: «Я добавил также, что если парижане в целом симпатизировали перестройке, или, как тогда говорили, украшению города, то подавляющая часть буржуазии и почти вся аристократия были против». Но почему? Ibid. P. 52.

[E 3, 4]

«6 февраля я покинул Мюнхен, провел десять дней в архивах Северной Италии и прибыл в Рим под проливным дождем. Я обнаружил, что османизация города значительно продвинулась…» Письма Фердинанда Грегоровиуса государственному секретарю Герману фон Тиле. Briefe von Ferdinand Gregorovius an den Staatssekretär Hermann von Thile. S. 110 [422].

[E 3, 5]

Прозвище Османа – Осман-паша. Сам же он вот что предлагает, ссылаясь на организованные им поставки родниковой воды в город: «Нужно построить акведук». И другая острота: «Мой титул?.. Я бы выбрал „артист-разрушитель“».

[E 3, 6]

«В 1864 году он [Осман], защищая произвол городских властей, царивший в столице, выступал с редкостной дерзостью. „Париж для парижан – огромный рынок, огромная стройка, арена огромных амбиций или только место встречи в поисках удовольствия. Но не место для жизни. Здесь возникает слово, которое полемисты бросят, как камень, в его репутацию. Если и есть множество людей, что прибывают в столицу, чтобы добиться здесь благопристойного положения… другие будто кочевники среди парижского общества, совершенно лишенные чувства родного города“. Напомнив, что всё: железные дороги, администрация, отрасли национальной индустрии – всё стекалось в Париж, он заключал: „Потому не стоит удивляться, что во Франции, стране сосредоточенности и порядка, столица всегда существует – если брать коммунальное управление – в режиме чрезвычайного положения“». Речь от 28.11.1864. Georges Laronze. Le baron Haussmann. Р. 172 [423].

[E 3а, 1]

Шаржи изображали «Париж, границы которого пролегают по набережным Ла-Манша и юга Франции, бульварами Рейна и Испании, или, как на одной карикатуре Кама, как Город, который дарил себе на Рождество домишки пригородов! На другой карикатуре улица Риволи терялась на горизонте». Ibid. Р. 148–149.

[E 3а, 2]

«Новые артерии… свяжут сердце Парижа с вокзалами, разгрузят их от людских потоков. Другие примут участие в завязавшейся схватке между нищетой и революцией; станут стратегическими прорывами сквозь очаги эпидемий, центры мятежей, принеся с собой жизнетворный воздух, вооруженную силу, связующую, наподобие улицы Тюрбиго, правительство с казармами или, как бульвар Пинс-Эжен, казармы с богатыми предместьями». Ibidem.

[E 3а, 3]

«Один независимый депутат, граф Дюрфор-Сивак <…> возразил, что новые артерии, которые должны содействовать подавлению мятежей, будут, наоборот, им благоприятствовать, поскольку, чтобы их пробить, придется собрать значительную массу рабочих». Ibid. Р. 133.

[E 3а, 4]

Осман празднует день рождения – или именины (5 апреля)? – Наполеона III: «От площади Согласия до Звезды сто восемьдесят ажурных арок, водруженных на два ряда колонн, придавали праздничный вид Елисейским Полям. «Это в память, – объяснялось в газете „Constitutionnel“, – о Кордове и Альгамбре… Вид действительно был поразительный – переливы шестидесяти огромных уличных светильников, отблески внизу по обе стороны, мерцающий свет пятисот газовых фонарей». Ibid. Р. 119. → Фланёр →

[E 3а, 5]

Об Османе: «Париж навсегда перестал быть конгломератом небольших городков, имеющих собственную физиономию, свою жизнь; там люди появлялись на свет, умирали, им там нравилось, никому даже в голову не могло прийти, чтобы уехать; там природа и история совместно образовали разнообразие в единстве. Централизация и мегаломания породили искусственный город, где парижанин – и это основная его черта – не живет как у себя дома; вот почему, как только предоставляется такой случай, он уезжает, так рождается новая потребность – загородный отдых на природе. Напротив, в город, покинутый жителями, в установленный срок массами прибывают иностранцы: сезон. Парижанин, проживая в своем космополитичном городе, превращается в существо без корней». Dubech-D’Espezelle. Histoire de Paris. P. 427–428 [424].

[E 3а, 6]

«Чаще всего приходилось прибегать к суду по экспроприации. Члены суда, фрондеры от рождения, оппозиционеры из принципа, демонстрировали щедрость в выделении денежных средств, поскольку, как им думалось, это ничего им не стоило и поскольку, как надеялись некоторые, им тоже что-то перепадет. За одно заседание, на которое мэрия выделяла полтора миллиона, суд присуждал три. Отличное поле для спекуляций! Кто бы отказался от своей доли? Появились адвокаты, понаторевшие в этих вопросах; а также страховые агентства, которые за хорошие комиссионные обещали отличный барыш; подделывались торговые книги, придумывались всякие уловки, создававшие видимость найма или какой-то промышленной деятельности в подлежащих сносу домах». Georges Laronze. Le baron Haussmann. Р. 190–191 [425].

[E 4, 1]

Из «Ламентаций» по Осману: «Ты будешь жить и увидишь, как опустеет и помрачнеет город. / Твоя слава докатится до тех, кого называют археологами, но последние дни твоей жизни будут отравлены печалью. / <…> И сердце города медленно охладеет. <…>. Ящерицы, бродячие собаки, крысы воцарятся на великолепных руинах. Брань времен осядет на позолоте балконов, настенных росписях. <…> И Одиночество, длинноногая богиня пустынь, воссядет на трон новой империи, которую ты для нее подготовил своими нечеловеческими трудами». Paris désert. Lamentations d’un Jeremie haussmannisé. P. 7–8 [426].

[E 4, 2]

«Проблема украшения, или, точнее говоря, возрождения, Парижа возникла около 1852 года. До этого момента можно было предоставить этот огромный город – с его заброшенным видом – самому себе, но тут следовало принимать какие-то решения. Так случилось, что по чистой случайности Франция и соседние государства завершали тогда строительство огромной сети железных дорог, которые испещряют карту Европы». Paris nouveau jugé par un flâneur. P. 8 [427].

[E 4, 3]

«Я прочел в одной книге, которая в прошлом году имела огромный успех, что улицы Парижа расширили для того, чтобы по ним свободнее циркулировали идеи, но главное – чтобы свободнее маршировали полки на парадах. В этом злословии сказывалось среди прочего то убеждение, что Париж был украшен в стратегических целях. Хорошо… Я без всяких колебаний заявляю, что это стратегическое украшение города стало самым восхитительным из всех украшений». Ibid. P. 21–22.

[E 4, 4]

«Они говорят, что Париж приговорил себя к каторжным работам в том смысле, что, когда работы завершатся и множество работников будут вынуждены разъехаться по домам, городская казна вмиг опустеет». Ibid. P. 21–22.

[E 4, 5]

Предложение установить зависимость права голоса в Парижском городском собрании от подтверждения пятнадцатимесячного проживания в городе. Из пояснительной записки: «Если приглядеться к этим вещам повнимательнее, то незамедлительно признаешь, что… человек проживает в Париже в самый бурный, авантюрный, беспокойный период своей жизни». Ibid. P. 33.

[E 4, 6]

«Понятно, что безумства Города входят в состав разумных оснований Государства». Jules Ferry. Comptes fantastiques d’Haussmann. P. 6 [428].

[E 4, 7]

«Концессии распределяются из-под полы – сотнями миллионов: принцип публичных торгов, равно как принцип конкурсной основы, отброшен за ненадобностью». Ibid. P. 11.

[E 4а, 1]

Ферри анализирует – в своих «Фантастических отчетах» [Ibid. P. 21–23] – судебную практику дел об экспроприации, которая в ходе деятельности Османа приобрела неблагоприятную для города тенденцию. Согласно декрету от 27 декабря 1858 года, который Ферри рассматривает только как унификацию старого права, а Осман – как установление нового, город был лишен возможности экспроприировать землю, лежащую на пути новых улиц <…> в полном объеме. Экспроприация была ограничена теми участками, которые были непосредственно необходимы для строительства. В итоге город потерял прибыль, которую надеялся извлечь из продажи излишков земли, стоимость которой возросла в результате строительства улиц.

[E 4a, 2]

Из меморандума Османа от 11 декабря 1867 года: «В течение длительного времени считалось установленным, что два последних способа приобретения не означали прекращения прав нанимателей на проживание по умолчанию: кассационный суд через ряд актов 1861–1865 годов постановил, что в отношении мэрии судебное решение, подтверждающее согласие продавца, и мировой договор имеют своим следствием расторжение договоров аренды с арендаторами ipso jure [429]. Как следствие, многие жильцы, занимающиеся каким-либо промыслом в домах, приобретенных мэрией, по взаимному согласию пожелали прекратить пользоваться своими правами нанимателей до истечения предусмотренного в договоре срока и потребовали немедленного прекращения договора найма и выплаты компенсаций. Мэрия выплатила огромные суммы в качестве компенсации, которые не были изначально предусмотрены». Цит. по: Ibid. P. 24.

[E 4a, 3]

«Бонапарт [430] чувствовал свое призвание в обеспечении „буржуазного порядка“. <…> Промышленность и торговля, предприятия буржуазии должны были процветать. Создается несчетное количество железнодорожных концессий, выделяются государственные субсидии, организуется кредитование. Богатство и роскошь буржуазии растут. В пятидесятых годах прошлого века <…> зарождаются парижские универмаги „Бон Марше“, „Лувр“, „Бель Жардиньер“. Оборот „Бон Марше“, составлявший в 1852 году всего 450 тысяч франков, в 1869 году вырос до 21 миллиона». Gisela Freund. Entwicklung der Photographie in Frankreich [рукопись] [431].

[E 4a, 4]

К 1830 году: «Улицы Сен-Дени и Сен-Мартен представляют собой главные артерии этого квартала, к вящему удовлетворению мятежников. Уличная война могла развернуться там с достойной сожаления оперативностью: достаточно было вытащить булыжники из мостовой, собрать в кучи мебель из ближайших домов, перевернуть ларьки бакалейщиков или остановить омнибус, галантно предложив руку выходившим из него дамам: чтобы одолеть эти Фермопилы, приходилось рушить дома. Передовой отряд продвигался при полном оснащении, во всеоружии, но горстка мятежников, засевшая за баррикадой, могла остановить целый полк». Dubech-D’Espezel. Histoire de Paris. Р. 365–366 [432].

[E 4 a, 5]

При Луи-Филиппе: «Внутри города руководящая идея сводилась к тому, чтобы перестроить стратегические линии, сыгравшие главную роль в июльские дни: набережные, бульвары… Наконец, в самом центре улица Рамбюто, прародительница османовских бульваров, между Ле-Аль и Маре, достигала в ширину тринадцати метров, что казалось тогда вполне достаточным». Ibid. P. 382–383.

[E 5, 1]

Сенсимонист. «Во время холеры 1832 года они потребовали разрушения плохо проветриваемых кварталов, что было превосходно, но они настаивали на том, чтобы пример подали Луи-Филипп с лопатой и Лафайет с киркой; рабочие должны были трудиться под руководством одетых в форму выпускников Политехнической школы – под звуки военного оркестра; первые парижские красавицы должны находиться на месте проводимых работ и воодушевлять рабочих». Ibid. P. 392–393. → Развитие индустрии → Тайные общества →

[E 5, 2]

Только и делали, что строили, но новые дома не вмещали переживших экспроприацию. Взлетели цены на арендную плату: они удвоились. В 1851 году население столицы составляло 1 053 000 душ, в 1866 году, после экспроприации, эта цифра достигла 1 825 000. В конце Империи в Париже было 60 000 домов, 612 000 квартир, с арендной платой меньше 500 франков было лишь 481 000. Над домами надстраивали этажи, внутри домов уменьшали высоту комнат: специальный закон зафиксировал минимум: 2 м 60 см. Ibid. P. 420–421.

[E 5, 3]

В окружении префекта сколачивались скандальные состояния. Ходила легенда, что мадам Осман в одном салоне наивно удивлялась: «Занятно, всякий раз как мы покупаем дом, рядом начинают прокладывать бульвар». Ibid. P. 423.

[E 5, 4]

«В конце магистралей Осман, чтобы подчеркнуть перспективу, возвел монументы: здание Коммерческого суда в конце Севастопольского бульвара или церкви, в архитектуре которых перемешаны все стили. Это – церковь Святого Августина, в которой Бальтар копирует византийский стиль; новая церковь Сен-Амбруаз или Сен-Франсуа-Ксавье. В конце улицы Шоссе-д’Антен церковь Святой Троицы подражала Ренессансу. Базилика Святой Клотильды имитировала готику; церковь Святого Иоанна Крестителя, Сен-Марсель, Сен-Бернар, Сен-Эжен рождаются на отвратительном стыке неоготики и железных конструкций. Когда у Османа были отличные идеи, ему трудно было их воплотить в жизнь. Напрасно он держался за перспективу; он постарался воздвигнуть монументальные сооружения в конце своих прямолинейных артерий; идея была превосходной – но как нелепо она была реализована: Страсбургский бульвар обрамляет исполинскую лестницу Коммерческого суда, авеню Оперы упирается в домик привратника Отеля де Лувр». Ibid. P. 416, 425.

[E 5, 5]

«Помимо всего прочего, Парижу Второй империи страшно не хватает красоты. Ни одна из этих широких прямых улиц не обладает очарованием той великолепной кривой, что образует улица Сен-Антуан; ни одно здание этой эпохи не заслуживает, чтобы смотреть на него с тем изнеженным удовольствием, с которым мы смотрим на фасады XVIII века, выделяющиеся строгой и грациозной правильностью линий. Наконец, последнее: этот алогичный город не отличается прочностью. Архитекторы утверждают, что на здании Оперы появились трещины, что церковь Святой Троицы рассыпается на глазах, церковь Святого Августина также не кажется прочной». Ibid. Р. 427.

[E 5, 6]

«Во времена Османа нужны были новые дороги, но необязательно те, что проложил он. Это первое, что поражает в его деяниях: презрение к историческому опыту <…>. Осман создает новый город, будто работает в Канаде или на Диком Западе <…>. При этом дороги Османа не всегда отличаются полезностью и никогда – красотой. Чаще всего это поразительные архитектурные проломы, которые берут начало где угодно и никуда не ведут, сокрушая всё на пути, а ведь достаточно было лишь изогнуть их – чтобы сохранить драгоценную память <…>. Винить его следует не в том, что он слишком османизировал Париж, но в том, что преуспел он в этом слишком мало. Несмотря на теоретическую мегаломанию, его видение на практике оказалось недостаточно масштабным, он никоим образом не предвидел будущего. Всем его идеям недостает размаха, все его пути слишком узки. Он сосредоточился на грандиозном и не видел ни великого, ни справедливого, ни далекого». Ibid. Р. 424–426.

[E 5a, 1]

«Если бы нужно было подобрать остроумное выражение для того духа, что возобладал при перестройке Парижа, то лучше мегаломании не найти. Император и его префект захотели превратить Париж в столицу не только Франции, но всего мира <…>. Вот откуда выходит на свет космополитический Париж». Ibid. Р. 404.

[E 5a, 2]

«Три фактора возобладают над работами по перестройке Парижа: фактор стратегический, который диктует искоренение центра древней столицы и новое обустройство Парижа как гигантского перекрестка; фактор природный – прорыв к западу; третий фактор всецело определяется систематической мегаломанией и сводится к присоединению пригородов». Ibid. Р. 406.

[E 5a, 3]

Жюль Ферри, противник Османа, в связи с известием о поражении в битве при Седане: «Армии императора разбиты!» Ibid. Р. 430.

[E 5a, 4]

«До Османа Париж оставался городом довольно скромных размеров, в котором логично было полагаться на эмпиризм; он развивался волнами, направлявшимися самой природой, законы развития читались по анналам истории и конфигурации почвы. Осман ускоряет и завершает имперскую и революционную централизацию. Непомерное, искусственное творение, явившиеся на свет подобно Минерве из главы Юпитера: оно было рождено в сумасбродстве авторитарного ума, нуждавшегося в таком же авторитарном уме, который мог бы довести его до логического конца. Едва появившись на свет, творение это было отрезано от своего истока <…>. Перед нами предстало парадоксальное зрелище того, как искусственная по своему принципу конструкция передается во власть правил, устанавливаемых природой». Ibid. Р. 443–444.

[E 5a, 5]

«Барон Осман проделал в Париже самые широкие пробоины, нанес самые бесстыдные кровоточащие раны. Казалось, Париж не вынесет хирургии Османа. Но разве сегодня Париж не живет тем, что сделал этот отважный, дерзновенный человек? Что он имел под рукой? Лопату, кирку, мастерок, тележку, повозку – первобытные орудия всех народов <…> к которым добавились новейшие механизмы. Творение Османа действительно достойно восхищения». Le Corbusier. Urbanisme. P. 149 [433].

[E 5a, 6]

Власть имущие хотят удержать свое положение с помощью крови (полиция), хитрости (мода), магии (роскошь).

[E 5a, 7]

Говорили, что улицы расширили из-за кринолина.

[E 5a, 8]

Образ жизни каменщиков, многие из которых родом из Марша или Лимузена. (Описание датируется 1851 годом – большой приток этого слоя населения из-за инициированных Османом работ произошел позже.) «Каменщики, нравы которых более независимы, нежели у других приезжих, обычно происходят из семей мелких землевладельцев, обосновавшихся в сельских коммунах, обладающих неделимыми выпасами, в каждой семье имеется как минимум одна дойная корова <…>. Во время пребывания в Париже каменщик живет, экономя на всём, как и положено одинокому мужчине; на еду уходит примерно 38 франков в месяц; на жилье – 8 франков: обычно в комнате проживают человек десять рабочих, спят по двое на одной кровати. Комната почти не отапливается; для освещения используются сальные свечи, которые они поочередно покупают <…>. К 45 годам каменщики оседают на своих участках и занимаются сельским хозяйством <…>. Их нравы разительно отличаются от образа жизни местного оседлого населения; тем не менее в последние годы они начинают меняться <…>. Так, в ходе своего пребывания в Париже молодой каменщик уже не старается избегать внебрачных отношений, начинает тратиться на одежду, посещать публичные места и увеселительные заведения. В то же время ему всё труднее подняться до положения собственника, он более подвержен чувству социальной зависти в отношении высших общественных классов <…>. Эта развращенность, приобретенная молодыми мужчинами, находящимися вдали от семейного окружения <…>, в которых, не столкнувшись с противовесом в виде религиозного чувства, развилась любовь к наживе, иногда принимающая непристойный характер <…> почти не наблюдается среди оседлых парижских рабочих». Frédéric Le Play. Les ouvriers européens. P. 277 [434].

[E 6, 1]

О финансовой политике при Наполеоне III: «В финансовой политике империи постоянно доминировали два фактора: возмещение нехватки природных ресурсов и приумножение строительных работ, и то и другое обуславливает приток капиталов и обеспечивает высокую занятость. Основная уловка была в том, чтобы прибегать к займам, не заводя гроссбух, и браться за реализацию крупных работ, не перегружая статью расходов… Таким образом за семнадцать лет правительству империи удалось в добавление к естественным доходам от налогов собрать сумму порядка четырех миллиардов триста двадцать три миллиона франков. Когда эта огромная субсидия была получена, либо путем прямых займов, по которым нужно было выплачивать проценты, либо путем привлечения в оборот имеющегося капитала, доход по которому отчуждался, эти внебюджетные операции привели к тому, что выросли долговые обязательства государства». André Cochut. Operations et tendances financières du second empire. Р. 13, 20–21 [435].

[E 6, 2]

Уже во время Июньского восстания люди «проламывали стены, чтобы можно было переходить из одного дома в другой». Sigmund Engländer. Geschichte der französischen Arbeiter-Associationen. S. 287 [436].

[E 6, 3]

«1852-й… открыл путь ко всем удовольствиям мира, если ты был бонапартистом. Бонапартисты были, говоря человеческим языком, самыми жадными до жизни, поэтому они и победили. Золя был взволнован и поражен этой мыслью; неожиданно была найдена формула для людей, которые, каждый на своем месте и со своей долей в общем деле, основали империю. Спекуляция (важнейшая жизненная функция этой империи), безудержное обогащение и непомерное наслаждение – все три составляющие театрально превозносились в представлениях и празднествах, которые всё больше напоминали Вавилон; и рядом с этими ослепительными ликующими массами, прямо за их спиной <…> темные массы, которые пробуждались, протискивались вперед». Heinrich Mann. Geist und Tat («Дух и действие»: «Золя»). S. 167 [437].

[E 6a, 1]

Примерно в 1837 году у Дюпена, в галерее Кольбер, вышла серия цветных литографий (созданных Пруше (?) в 1837 году), на которых изображалась театральная публика в разных обличиях. Некоторые листы серии: «Зрители радуются», «Зрители аплодируют», «Зрители что-то замышляют», «Зрители, сопровождающие оркестр», «Внимательные зрители», «Плачущие зрители».

[E 6a, 2]

Зарождение урбанизма в «Речи против общественного рабства» (Discours contre les servitudes publiques) Буасселя, опубликованной в 1786 году. «С тех пор как естественная общность собственности была упразднена путем ее распределения, каждый владелец возделывал ее по своему усмотрению. В те времена социальный порядок не мог от этого пострадать, но с тех пор как возникли города, построенные по воле собственников и в соответствии с их наибольшей выгодой, безопасность, здоровье и комфорт общества перестали браться в расчет. Это особенно характерно для Парижа, где возведены церкви и дворцы, бульвары и набережные, но о жилье для большинства горожан никто не позаботился. Очень резко рисует он грязь и опасности, которые угрожают бедному пешеходу на улицах Парижа <…>. Буассель выступает против отвратительного состояния улиц и предлагает решить проблему, превратив первые этажи домов в воздушные аркады, защищающие от карет и непогоды, предвосхищая тем самым идею зонта Беллами [438]». C. Hugo. Der Sozialismus in Frankreich während der großen Revolution. I. François Boissel. S. 813 [439].

[E 6a, 3]

О Наполеоне III в 1851 году: «Он социалист с Прудоном, реформатор с Жирарденом, реакционер с Тьером, умеренный республиканец со сторонниками республики и враг демократии и революции с легитимистами. Он всё обещает и всё подписывает». Friedrich Szarvady. Paris. Erster Band [вышел только первый том]. S. 401 [440].

[E 6a, 4]

«Луи Наполеон <…> этот представитель люмпен-пролетариата и всего, что суть мошенничество и обман, постепенно <…> захватывает власть <…>. С веселым воодушевлением вновь появляется Домье. Он создает блестящую фигуру Ратапуаля, лихого сводника и шарлатана. И этот мародер-оборванец, вечно прячущий за спиной разбойничью дубину, становится для него олицетворением выродившейся бонапартистской идеи». Fritz Th. Schulte. Honoré Daumier. S. 835 [441].

[E 7, 1]

Об изменениях в планировке города: «Теперь, как ни крути, нужен компас, чтобы здесь ориентироваться». Jacques Fabien. Paris en songe. P. 7 [442].

[E 7, 2]

Следующее наблюдение, по контрасту, представляет Париж в интересном свете: «Когда деньги, промышленность, личные состояния получили надлежащее развитие, занялись фасадами; дома стали приобретать такой вид, который позволял видеть классовые различия. Нигде, кроме как в Лондоне, эти дистанции не предстают такими до бесчеловечности наглядными… Нагромождения рельефов, эркеров, колонн – кругом колонны! Колонна – это знак благородного сословия». Fernand Leger. Londres. P. 18 [443].

[E 7, 3]

[Leon Gozlan.] Le Triomphe des Omnibus. Poème heroï-comique. P. 7 [444].

[E 7, 4]

«Сотни тысяч семей, работающих в центре, вечерами спят на окраинах столицы. Это как прилив на море; утром народ спускается в Париж, вечером волна поднимается назад. Печальная картина <…> Добавлю <…>, что впервые человечество видит столь прискорбное для народа зрелище». A. Granveau. L’ouvrier devant la société. P. 63 [445]. (Les logements à Paris.)

[E 7, 5]

27 июля 1831 года. «Пониже Школы мужчины, закатав рукава, уже катили бочки, другие подвозили на тачках булыжники и песок; так строили баррикаду». G. Pinet. Histoire de l’Ecole polytechnique. P. 142 [446].

[E 7а, 1]

1833 год. «В это время все умники загорелись проектом окружения Парижа поясом отдельно стоящих фортов. Считалось, что эти форты бесполезны в деле внутренней обороны, но будут представлять угрозу для населения. Все были против… На 27 июля была намечена многочисленная народная демонстрация… Узнав об этих планах,… правительство отказалось от проекта… Тем не менее… перед началом шествия звучали призывы „Долой форты!“ – „Долой бастилии!“ Ibid. P. 214–215. Министры пытались отомстить с помощью дела о «пороховом заговоре». Ibid. P. 214–219 [447].

[E 7a, 2]

На гравюрах 1830 года изображено, как мятежники бросают на военных из окон всевозможную мебель. Чаще всего фигурируют бои на улице Сент-Антуан. Кабинет эстампов.

[E 7a, 3]

Раттье рисует Париж сновидений, которому он дает – в отличие от реального – название «лже-Париж»; «…самый чистейший Париж… истиннейший Париж, Париж, который не существует» (с. 99). «Он величественен в этот час, закружив в вальсе Вавилон и Мемфис, бросив Лондон в объятья Пекина. Как-нибудь поутру Франция проснется и низринется со своих высот, увидев, что заточена в лоне Лютеции, частичкой которой она станет. На следующий день Италия, Испания, Дания и Россия будут включены декретом в состав парижского муниципалитета; через три дня границы отодвинутся до Новой Земли и Папуасии. Париж станет миром, вселенная – Парижем. Саванны и пампасы, Шварцвальд и Урал станут скверами укрупненной Лютеции; Альпы, Пиренеи, Анды, Гималаи обернутся горой Святой Женевьевы и русскими горками этого несоизмеримого города, пригорками утех, учебы или покоя. Мало того, Париж вскарабкается на облака, взгромоздится на небеса, обернется предместьем планет и звезд». Paul-Ernest de Rattier. Paris n’existe pas [448]. Эти фантазии напоминают карикатуры на Османа десять лет спустя.

[E 7a, 4]

Уже Раттье приписывает своему лже-Парижу «уникальную и простую систему жизнеспособности, которая геометрически и параллельно соединит все артерии лже-Парижа с единым сердцем – сердцем Тюильри, что обеспечит превосходный метод обороны города и поддержания порядка». Ibid. P. 55.

[E 8, 1]

«Лже-Парижу достает вкуса, чтобы понять, что нет ничего более бесполезного и более аморального, чем мятеж. Он приведет к захвату власти на несколько минут, после чего последуют века угнетения. Вместо политики… он мало-помалу пленяется экономическими вопросами. Государь, выступающий против мошенничества <…> прекрасно <…> знает, что нужно золото, много золота <…> чтобы превратить нашу планету в лестницу на небо». Ibidem.

[E 8, 2]

Июльская революция: «Меньше людей пали <…> от <…> пуль, чем от других снарядов. Огромные гранитные блоки, которыми вымощен Париж, втаскивали на верхние этажи и сбрасывали на головы солдат». Friedrich von Raumer. Briefe aus Paris und Frankreich im Jahre 1830. S. 145 [449].

[E 8, 3]

Свидетельство некоего третьего лица у Раумера: «Я видел, как швейцарцев, на коленях моливших сохранить им жизнь, убивали шутя, как раздетых почти догола и тяжелораненых, глумясь, бросали на баррикады, чтобы сделать те выше». Ibid. S. 256.

[E 8, 4]

Изображения баррикад 1830 года: Ch. Motte. Revolutions de Paris, 1830: Révolution de Paris, 1830. Plan figuratif des barricades ain si que des positions et mouvements des citoyens armés et des troupes, pendant les journées des 27, 28 et 29 juillet («Фигуративный план баррикад, равно как позиций и передвижений вооруженных граждан и правительственных войск»; издано автором) [450].

[E 8, 5]

Подпись на странице в книге Les ruines de Paris: 100 photographies par A. Liébert [451]: «Баррикада федератов, построенная Гайаром-отцом».

[E 8, 6]

«Когда император, направляясь от ворот Парижа к Лувру <…>, въезжает в столицу, под стук копыт пяти десятков лошадей всей процессии, он останавливается под сводами двух тысяч триумфальных арок; проезжает мимо пяти десятков колоссальных статуй, воздвигнутых в его честь… и это идолопоклонство подданных в отношении суверена приводит в замешательство последних святош, которые прекрасно помнят, что их идолы никогда не пользовались подобными почестями». Arsene Houssaye. Le Paris futur (в: Paris et les parisiens au XIXe siècle. P. 60 [452]).

[E 8, 7]

Дорогое содержание депутатов при Наполеоне III.

[E 8, 8]

«4054 баррикады Славного трехлетия насчитывали… 8 125 000 булыжников. Романтизм [Каталог выставки (Национальная библиотека), 22 января – 10 марта 1930. Пояснительная записка к No. 635: A. de Grandsagne, M. Plant. Revolution de 1830, plan des combats de Paris («Революция 1830 года: план боев в Париже») [453]].

[E 8, 9]

«Когда в прошлом году тысячи рабочих с угрожающим спокойствием проходили по улицам Парижа; когда в дни мира и коммерческого процветания они прерывали свой труд <…> первая задача правительства была в том, чтобы потушить при помощи вооруженных сил очаги мятежей, опасность которых лишь возрастала оттого, что они себя таковыми не сознавали». Louis De Carné. Publications démocratiques et communistes. P. 746 [454].

[E 8а, 1]

«Какую судьбу готовит архитектору нынешнее движение общества? Давайте посмотрим вокруг… Нет больше памятников, нет больше дворцов. Со всех сторон вздымаются громадные блоки квадратной формы; всё тяготеет к полноте, тяжеловесности и вульгарности. Заключенный в темницу этих тенденций гений искусства не может явить миру ни своего величия, ни своей фантазии. Воображение архитектора истощается, когда он рисует фасад ордерной колоннады <…> расписывает фризы или карнизы. Внутри – никаких двориков, никаких перистилей <…> всё более тесные комнатушки, кабинетики и спаленки, уворованные от лестничных углов клетушки, где заточен человек: карцерная система в применении к семье. Проблема формулируется следующим образом: на данной площади использовать как можно меньше материалов и поселить как можно больше людей (изолировав их друг от друга). Эта тенденция – на деле свершившийся факт – является результатом дробления… Словом, каждый за себя и каждый у себя – таким стал принцип общества, в то время как общественное достояние… разбазаривается и рассеивается: таковы во Франции особенно действенные причины гибели монументальной архитектуры в применении к человеческому жилищу. Очевидно, что в частных местах проживания, которые становятся всё более тесными, может найти приют разве лишь очень ограниченное искусство. У художника нет пространства; места хватает только для мольберта и пары статуэток… В этих условиях, в которые поставлено общество, искусство загоняется в тупик, где оно задохнется за неимением воздуха. Таким образом, искусство намного болезненнее переживает последствия распространения всеобщего малого достатка, в котором иные так называемые передовые умы видят главную цель собственной филантропии… В архитектуре нет места искусству для искусства; никто не станет воздвигать монументальные творения с единственной целью потешить воображение архитектора и предоставить хлеб насущный художникам и скульпторам. Следовательно, необходимо подумать о том, чтобы придать всем частям человеческого жилища… вид монументального строения. Нужно стремиться к тому, чтобы поселить в дворцах не горстку избранных, а всех и каждого. Чтобы человек мог жить во дворце, надлежит, чтобы он завязывал с себе подобными отношения сообщества. Таким образом, только соединение всех элементов коммуны может открыть перед искусством те пути к взлету, которые мы для него предначертали». D. Laverdant. De la mission de I’art et du rôle des artistes. P. 13–15 [455].

[E 8а, 2]

«Долго не могли понять… откуда взялось слово бульвар. Теперь я точно знаю: этимологически оно связано с бурлением» [456]. Edouard Fournier. Chroniques et légendes des rues de Paris. P. 16 [457].

[E 9, 1]

«Мэтр Пикар, адвокат города Парижа <…> энергично защищал интересы города Парижа. Словами не передать, сколько ему было представлено составленных задним числом договоров аренды во время экспроприации, сколько он положил сил, чтобы обнаружить недействительность этих фантастических бумаг и сократить претензии экспроприированных. Однажды угольщик с Сите представляет ему договор, на гербовой бумаге, всё как полагается. Бедняга был уверен, что получит неплохие деньги за свою лачугу. Но он не знал, что на гербовой бумаге на водяном знаке была указана дата ее изготовления; адвокат поднял ее на свет; оказалось, она была изготовлена на три года позже даты, указанной на штампе». Auguste Lepage. Les cafés politiques et littéraires de Paris. P. 89 [458].

[E 9, 2]

Разнообразные наблюдения над физиологией мятежа у Ньеповье: «С виду ничего не изменилось, но всё же есть что-то, что не в порядке вещей. Кабриолеты, омнибусы, фиакры движутся чуть быстрее, кучера всё время оборачиваются, как будто высматривая, не преследует ли их кто-нибудь. Больше, чем обычно, скоплений народа <…> Люди про себя задаются вопросами, у всех в глазах тревожное ожидание. Может, вот этот мальчуган или вот этот рабочий что-нибудь знают? Их сразу останавливают, начинают расспрашивать. „Что случилось?“ – спрашивают прохожие. И мальчуган или рабочий отвечают с деланым безразличием: „Люди собираются на площади Бастилии, люди толпятся у Тампль или еще где“ и <…> бегом туда, где собираются люди… А там зрелище примерно такое: большая толпа, с трудом можно пробиться. – На мостовой валяются какие-то листочки. – Что это такое? Прокламация газеты „Le Moniteur républicain“, датированная L [459] годом единой и неделимой Французской республики; люди подбирают их, читают, начинают спорить. Лавки еще не закрыты; выстрелов пока не слышно <…> Но вот и спасители! Вот они! Перед домом останавливается целый батальон – и вдруг из окон четвертого этажа летят коробки с патронами <…> Они быстро распределяются, тем временем группа делится надвое, восставшие бегут – часть по одной стороне улицы, часть – по другой <…> Улица пустеет, карет не видно, – шума не слышно, вот почему до нас доносится, если не ошибаюсь <…> Слышите? Это барабан. – Бьют тревогу. – Власти просыпаются». Gaetan Niepovie. Etudes physiologiques sur les grandes métropoles de l’Europe occidentale. Paris. P. 201–204, 206 [460].

[E 9, 3]

Баррикада: «При въезде на узкую улицу лежит перевернутый омнибус. – Груды корзин, наверное из-под апельсинов, навалены вокруг – слева, справа, сзади, сверху между колесами и пролетами, ежесекундно вспыхивают огоньки, поднимаются струйки голубоватого дыма». Ibid. P. 207.

[E 9а, 1]

1868: смерть Мериона.

[E 9а, 2]

«Говорили, что Шарле и Раффе вдвоем подготовили учреждение у нас Второй империи». Henri Bouchot. La Lithographie. Р. 8–9 [461].

[E 9а, 3]

Из письма мсье Aраго об укреплении Парижа (Национальные ассоциации в поддержку патриотической прессы) [Отрывок из «National», 31 июля 1833]: «Все форты, защищенные расстоянием, могут воздействовать на самые густонаселенные кварталы Парижа» (p. 5). «Два форта – Итальянский и Пасси – имеют довольно средств, чтобы поджечь ту часть Парижа, что находится на левом берегу Сены; два других – форт Филиппа и Сен-Шомон – покрывают оставшуюся часть города» (р. 8).

[E 9а, 4]

В «Le Figaro» от 27 апреля (1936) Гаэтан Санвуазен цитирует фразу Максима Дюкана: «Если бы в Париже были только парижане, революционеров бы не было». Сравнить с похожим высказыванием Османа.

[E 9а, 5]

«Наскоро набросанная Энгельсом и поставленная рабочими Брюссельского немецкого союза в сентябре 1847 года одноактная пьеса уже изображала баррикадные бои в небольшом германском государстве: они закончились отречением суверена от престола и провозглашением республики». Gustav Mayer. Friedrich Engels. Erster Band. Friedrich Engels in seiner Frühzeit. S. 269 [462].

[E 9а, 6]

При подавлении Июньского восстания впервые в уличных боях использовалась артиллерия.

[E 9a, 7]

Отношение Османа к населению Парижа совпадает с позицией Гизо в отношении пролетариата. Гизо назвал пролетариат «внешним населением» (ср. Georg Plechanow. Über die Anfänge der Lehre vom Klassenkampf. S. 285 [463]).

[E 9a, 8]

В качестве образца неоплачиваемой, но увлекательной работы у Фурье предстает возведение баррикад.

[E 9a, 9]

При Османе обман муниципального комитета по экспроприации превратился в целую индустрию. «Агенты этой индустрии снабжали мелких торговцев и владельцев магазинов, надеявшихся извлечь как можно большую выгоду из того обстоятельства, что их должны экспроприировать, фальшивыми счетными книгами и реестрами; в случае необходимости приводили в наилучший вид ресторан, которому грозило отчуждение, и во время посещения его комиссией создавали видимость наплыва посетителей». S. Kracauer. Jacques Offenbach und das Paris seiner Zeit. S. 254 [464].

[E 10, 1]

Урбанизм у Фурье: «Каждый проспект, каждая улица должны вести к определенной точке обзора, откуда открывается вид либо на природу, либо на публичный монумент. Следует избегать обыкновений цивилизованных людей, у которых улицы упираются в стену, как в крепостях, или в земляной вал, как в Марселе. Каждый дом, выходящий фасадом на улицу, должен быть декорирован по первому классу, как в плане архитектуры, так и в плане сада». Charles Fourier. Cités ouvrières. Des modifications à introduire dans l’architecture des villes. P. 27 [465].

[E 10, 2]

Использовать в характеристике Османа: «Мифологическая структура быстро развивается: несметному Городу начинает противостоять легендарный Герой, призванный его покорить. Действительно, в эту эпоху почти нет произведений, где не содержалось бы какое-нибудь вдохновенное упоминание о столице, и знаменитый возглас Растиньяка еще отличается необычной скромностью, притом что эпизод содержит в себе все обычные черты интересующей нас темы. Более лиричны герои Понсона дю Террайля: в числе их непременных речей о «современном Вавилоне» (иначе Париж не называют) напомним, к примеру, тираду Армана де Кергаза в „Парижских драмах“, а еще лучше ту, что произносит гений зла, лже-сэр Уильямс, в „Клубе червонных валетов“: „О Париж, Париж! Ты настоящий Вавилон, настоящее поле битвы умов, настоящий храм, где у зла есть свой культ и свои жрецы, и мнится мне, что над тобою постоянно веет дыхание архангела тьмы, словно ветер над бескрайним простором морей. О недвижная буря, каменный океан, я хотел бы витать средь твоих яростных воли черным орлом, что бросает вызов молнии и с улыбкой спит над грозой, распластав огромные крылья; я хочу быть гением зла, стервятником морей – самого коварного и бурного из морей, где вздымаются и бушуют валы людских страстей“». Roger Caillois. Paris, mythe moderne. P. 686 [466].

[E 10, 3]

Бланкистский мятеж в Париже 12 мая 1839 года: «Он подождал неделю, чтобы воспользоваться вводом новых войск, плохо знавших улицы Парижа. Тысяча восставших, на которых он рассчитывал для начала предприятия, должна была собраться между улицей Сен-Дени и улицей Сен-Мартен… Под лучами палящего солнца… около трех часов пополудни, пробираясь сквозь праздные толпы горожан, революционеры вдруг быстро собрались в отряд. И сразу вокруг стало пусто и тихо». Gustave Geffroy. L’Enfermé. I. P. 81–82 [467].

[E 10а, 1]

В 1830 году для баррикадирования улицы, помимо прочего, использовались веревки и канаты.

[E 10а, 2]

Знаменитый вызов Растиньяка (цит. по: R. Messac. Le „Detective Novel“ et l’influence de la pensée scientifique. P. 419–420 [468]): «Оставшись в одиночестве, студент прошел несколько шагов к высокой части кладбища, откуда увидел Париж, извилисто раскинутый вдоль Сены и кое-где уже светившийся огнями. Глаза его впились в пространство между Вандомскою колонной и куполом на Доме инвалидов – туда, где жил парижский высший свет, предмет его стремлений. Эжен окинул этот гудевший улей алчным взглядом, как будто предвкушая его мед, и высокомерно произнес: „А теперь – кто победит: я или ты“» [469].

[E 10а, 3]

Утверждениям Османа соответствует отчет Дюкана, согласно которому 75,5 % членов Парижской коммуны составляли иностранцы и провинциалы.

[E 10a, 4]

К восстанию бланкистов 14 августа 1870 года было приготовлено 300 револьверов и 400 больших кинжалов. Для форм уличной борьбы того времени характерно, что рабочие предпочитали кинжалы револьверам.

[E 10a, 5]

Кауфман открывает свою главу «Архитектурная автономия» (Die architektonische Autonomie) эпиграфом из «Общественного договора» [470]: «…форма <…>, посредством которой каждый человек, объединяясь со всеми, подчиняется, однако, лишь самому себе и остается столь же свободным, как и прежде. – Такова основополагающая проблема, решение которой предлагается общественным договором» (р. 42). В этой главе читаем (p. 43): «Изолирование построек во втором проекте, городе Шо [471], он [Леду] мотивирует следующим образом: „Вернитесь к принципу… проконсультируйтесь у природы; повсюду человек изолирован“» (Architecture, p. 70) [472]. Феодальный принцип дореволюционного общества <…> отныне не имеет силы. <…> Внутренне обоснованная форма каждого объекта выявляет бессмысленность любого стремления к живописному эффекту. <…> Искусство барочной перспективы бесследно исчезает». Emil Kaufmann. Von Ledoux bis Le Corbusier. S. 43 [473].

[E 10a, 6]

«Пренебрежение живописными эффектами повлекло за собой в сфере композиции полный отказ от искусства перспективы. Самым важным симптомом стало внезапное распространение силуэта. <…> Гравюра на металле и ксилография вытесняют технику меццо-тинто, процветавшую в эпоху барокко. <…> Предвосхищая результат, <…> следует <…> сказать, что автономный принцип сохраняет существенное влияние в первые десятилетия после расцвета революционной архитектуры <…>, по мере отдаления от нее постепенно ослабевает, к концу XIX века почти уходит в забвение». Ibid. S. 47, 50.

[E 11, 1]

Наполеон Гайяр: строитель мощной баррикады, возвышавшейся в 1871 году в начале улиц Рояль и Риволи.

[E 11, 2]

«На пересечении улицы Шоссе д’Антен с улицей Бас-дю-Рампар есть дом, который привлекает внимание кариатидами на фасаде; он выходит на улицу Бас-дю-Рампар. Поскольку улица должна была исчезнуть, дом, построенный всего лет двадцать назад, подлежал сносу. Судебная комиссия по экспроприациям выделяет три миллиона франков, которые были запрошены домовладельцем и одобрены Городом. – Три миллиона! Какое полезное и продуктивное расходование средств!» Auguste Blanqui. Critique sociale. II Fragments et notes. Р. 341 [474].

[E 11, 3]

«Против Парижа. Упорный проект предать Париж запустению, рассеять его рабочий люд. Якобы из человеколюбия лицемерно предлагается расселить по 38 000 коммунам Франции 75 000 безработных. 1849». Ibid. Р. 313.

[E 11, 4]

«Некий мсье Авриконкур пришел представить стратегическую теорию гражданской войны. Войска не должны размещаться в очагах мятежа. Они там общаются с бунтарями и развращаются, в результате отказываются стрелять, когда дело доходит до репрессий… Стратегическое решение в том, чтобы окружать неспокойные города поясами цитаделей, которые всегда наготове нанести удар. Солдаты живут в крепостях, под защитой от народной заразы». Ibid. Р. 232–233.

[E 11, 5]

«Османизация Парижа и провинции стала одним из величайших бедствий Второй империи. Никогда никто не узнает, сколько тысяч несчастных поплатились своими жизнями за эти бессмысленные каменно-строительные работы. Ограбление миллионов – одна из главных причин современного отчаяния <…>. „Раз люди строятся, всё в порядке“, – говорит народная мудрость, которая перешла в разряд экономических аксиом. Если так считать, сотня пирамид Хеопса, скопом поднимающихся к небесам, свидетельствует о переизбытке благоденствия. Странный способ подсчета. Да, в рамках надлежащего государственного устройства, где сбережения не служат помехой для обмена, строительство может быть верным термометром государственного благосостояния. В такой ситуации оно указывает на рост населения и резерв трудовой силы, который <…> служит основанием будущего. В других условиях мастерок представляет собой знак убийственных фантазий абсолютизма. Когда абсолютизм забывает о своей военной горячке, наступает горячка строительства <…>. Все продажные уста хором славословили гигантские работы по обновлению лица Парижа. Ничто не нагоняет такую тоску, как эти невероятные манипуляции со строительным камнем, которыми забавляется деспотизм, чуждый всякой социальный спонтанности. Нет более зловещего симптома упадка. Пока Рим впадал в агонию, монументы росли на глазах, становились всё более гигантскими. Он строил свою усыпальницу и прихорашивался перед смертью. Но ведь новый мир не хочет умирать, а человеческая глупость доходит до предела. Люди устали от убийственного величия. Проекты, которые потрясли столицу, были движимы тщеславием и стремлением к порабощению; они не выдержат проверки ни настоящим временем, ни грядущим». Auguste Blanqui. Capital et travail (в: Critique sociale). («Роскошь» (Le Luxe): Заключение.) Р. 109–111 [475]. Предисловие к «Капиталу и труду» (Capital et travail) датировано 26 мая 1869 года.

[E 11а, 1]

«Иллюзии о фантастических структурах развеиваются. Нигде нет никаких иных материалов, кроме сотни простых тел… С этим скудным материалом приходится строить и без конца перестраивать вселенную. У господина Османа было ровно столько, чтобы вновь отстроить Париж. В его постройках блистает отнюдь не разнообразие. Природа, которая, чтобы перестраивать, тоже разрушает, преуспевает в своей архитектуре чуть больше. Из своей скудости она способна извлечь такое огромное богатство, что трудно подобрать имя для самобытности ее творений». A. Blanqui. L’éternité par les astres. (Hypothèse astronomique). P 53 [476].

[E 11а, 2]

Г. Будзиславский в эссе «Крез строит» (Krösus baut) в журнале Die neue Weltbühne цитирует работу Энгельса «К жилищному вопросу» (Zur Wohnungsfrage, 1872): «В действительности у буржуазии есть только один метод решения жилищного вопроса на свой лад, а именно – решать его так, что решение каждый раз выдвигает вопрос заново. Этот метод носит имя „Осман“. Под „Османом“ я разумею здесь не только специфически бонапартистскую манеру парижского Османа прорезать длинные, прямые и широкие улицы сквозь тесно застроенные рабочие кварталы, обрамляя эти улицы по обеим сторонам большими роскошными зданиями, причем имелось в виду, наряду со стратегической целью – затруднить баррикадную борьбу, образовать зависящий от правительства специфически-бонапартистский строительный пролетариат, а также превратить Париж в город роскоши по преимуществу. Я разумею под „Османом“ ставшую общепринятой практику прорезывания рабочих кварталов, в особенности расположенных в центре наших крупных городов <…>. Результат везде один и тот же <…>: безобразнейшие переулки и закоулки исчезают при огромном самохвальстве буржуазии по поводу этого чрезвычайного успеха, но… они тотчас же возникают где-либо в другом месте, часто даже в непосредственной близости» [477]. – Сюда относится также знаменитый каверзный вопрос: «Почему смертность в новых домах для рабочих в Лондоне (около 1890 года?) намного выше, чем в трущобах?» – Потому что люди плохо питаются, чтобы иметь возможность вносить высокую арендную плату. Сюда же и замечание Пеладана о том, что девятнадцатый век вынудил каждого обеспечить себя жильем, даже в ущерб еде и одежде.

[E 12, 1]

Правда ли, что, как утверждает Пауль Вестхайм в своей статье «Новая Аллея Победы» (Paul Westheim. Die neue Siegesallee [478]), Осман избавил парижан от прозябания в доходных домах?

[E 12, 2]

Осман, который восклицает над планом Парижа, как Растиньяк: «А теперь – кто победит: я или ты!»

[E 12, 3]

«Новые бульвары добавили свежего воздуха и света в нездоровые кварталы, но по ходу дела почти повсеместно уничтожили дворы и сады, которые, впрочем, были официально запрещены из-за дороговизны земельных участков. Victor Fournel. Paris nouveau et Paris futur. P. 224. (Заключение.)

[E 12, 4]

Старый Париж жалуется на монотонность новых улиц, новый Париж парирует:

M. Barthélemy. Le vieux Paris et le nouveau Paris. Р. 5–6 [479].

[E 12a, 1]

Старый Париж: «Плата за жилье съедает всё, а мы едим объедки». Ibid. P. 8.

[E 12a, 2]

Виктор Фурнель в книге «Новый Париж и будущий Париж» (Paris nouveau et Paris futur.), особенно в «Главе о руинах современного Парижа» (Un chapitre des ruines de Paris modern), дает представление о масштабе разрушений, учиненных в Париже Османом. «Новейший Париж – парвеню, который считает, что всё начинается с него, и сметает с лица земли старые дворцы и старые церкви и строит себе вместо них белые дома c орнаментом из искусственного мрамора и гипсовыми статуями. В прошлом веке анналы монументов Парижа были анналами самого Парижа от истоков и во все времена; в скором времени… все анналы будут сведены к последним двадцати годам нашего существования». Victor Fournel. Paris nouveau et Paris futur. P. 293–294 [480].

[E 12a, 3]

Фурнель в своем превосходном описании злодеяний Османа: «Казалось, что, переходя из Фобур Сен-Жермен в Фобур Сен-Оноре, из Латинского квартала в Пале-Руаяль, из Фобур Сен-Дени на улицу Шоссе-д’Антен, от Итальянского бульвара к Тампль, ты перебираешься с одного континента на другой. Всё это способствовало возникновению в столице множества различных небольших городов – города студентов и профессоров, города торговцев и покупателей, города народных гуляний и развлечений, – связанных, однако, друг с другом массой нюансов и переходов. Вот что стирается с лица земли <…> повсюду пробивается одна и та же геометрически прямая линия, которая тянет за собой в перспективу определенного места ряды своих домов – все на одно лицо». Ibid. Р. 220–221. (Заключение.)

[E 12a, 4]

«Они пересаживают… Итальянский бульвар прямо на гору Святой Женевьевы – с той же пользой и той же плодоносностью, с которыми декоративный цветок пересаживают в лес. Они воссоздают улицу Риволи в Сите, который ни в чем таком не нуждается: не за горами тот момент, когда в колыбели столицы останутся лишь одна казарма, одна больница и одна церковь». Ibid. Р. 223. Последняя фраза напоминает строчку из «Триумфальной арки» Гюго.

[E 13, 1]

Османизация сегодня, как показывает война в Испании, осуществляется совсем другими средствами.

[E 13, 2]

Временные постояльцы [481] при Османе: «Приезжие жильцы новых цокольных этажей подразделяются на три главные категории: уличные фотографы, торговцы подержанными вещами, держащие лавочку или ларек дешевых товаров, зазывалы-затейники и особенно великанши. Пока именно эта занятная публика выиграла от перестройки Парижа. Victor Fournel. Paris nouveau et Paris futur. Р. 129–130 [482]. («Живописная прогулка по новому Парижу».)

[E 13, 3]

«По общему мнению, крытый рынок Ле Аль стал самым безупречным сооружением последних двенадцати лет <…> В нем сказывается одна из этих логических гармоний, которые удовлетворяют ум очевидностью своих значений». Ibid. Р. 213.

[E 13, 4]

Уже Тиссо предлагал спекулировать: «Париж должен пойти на ряд займов в несколько миллионов франков и <…> выкупить большую часть какого-нибудь квартала, с тем чтобы перестроить его в соответствии с требованиями вкуса, гигиены и удобств передвижения: здесь есть на чем спекулировать». Amédée de Tissot. Paris et Londres comparés. P. 46–47 [483].

[E 13, 5]

Уже в «Прошлом, настоящем и будущем Республики» (Le passé, le présent, l’avenir de la République. P. 31 [484]) (цитируемом в: Cassou: Quarante-huit. P. 174–175 [485]) Ламартин говорит «о бродячей, текучей, неуправляемой части города, которая развращается через свою праздность в общественных местах и готова бежать, при любом раскладе сил, за тем, кто громче всех кричит».

[E 13а, 1]

Шталь о парижских доходных домах: «Уже [в Средние века] это был перенаселенный город, затянутый узким поясом крепостных стен. Свой дом или хотя бы скромный домик был не по карману большинству горожан. На узких участках земли громоздились этаж за этажом, обычно всего в два, а то и в одно окно (в других местах было принято строить дома с тремя окнами). Как правило, здание ничем не украшалось и если попросту не оканчивалось крышей, то в лучшем случае к нему добавлялся фронтон. <…> Вверху оно часто увенчивалось довольно причудливыми низкими надстройками и мансардами рядом со стенами дымохода, что располагались почти вплотную друг к другу». Шталь видит в свободной конструкции крыш, которой придерживаются и современные парижские архитекторы, «фантастический и откровенно готический элемент». Fritz Stahl. Paris: Eine Stadt als Kunstwerk. S. 79–80 [486].

[E 13a, 2]

«Повсюду <…> присоединены причудливые дымоходы, еще сильнее подчеркивающие неустойчивость этих форм [мансард]». Это <…> общая черта всех парижских домов. Даже на самых старых из них можно увидеть круто поднимающуюся стену, из которой выступают верхушки дымящихся керамических труб. <…> Здесь мы отдаляемся от римского начала, которое всегда казалось характерным для парижской архитектуры. Мы приближаемся к его противоположности – готике, к которой явно отсылают дымовые трубы. <…> Более широко можно определить это начало как северное, а затем обнаружить, что и другой <…> северный элемент смягчает римский характер улицы. Ведь новые бульвары и проспекты <…> почти сплошь засажены деревьями <…>, а ряды деревьев в городском ландшафте, конечно, вполне северная черта». Ibid. S. 21–22.

[E 13a, 3]

В Париже современный дом «постепенно развивался из существующих форм. Это произошло потому, что эти формы уже представляли собой типичный для большого города дом, созданный здесь в XVII веке <…> на Вандомской площади: в ее особняках, тогда дворцах, теперь размещаются всевозможные деловые учреждения <…> без каких-либо изменений в фасадах». Ibid. S. 18.

[E 14]

Оправдательный приговор Осману: «Хорошо известно, что в <…> девятнадцатом веке наряду с другими ключевыми художественными понятиями было полностью утрачено понятие города как <…> целого. Поэтому градостроительства больше не существовало. Город беспорядочно встраивался в старую сеть улиц и так же беспорядочно расширялся. <…> С тем, что можно с полным основанием назвать архитектурной историей города <…>, было таким образом повсеместно покончено. Париж – единственное исключение. Люди относились к этому с непониманием и, чаще, неодобрением» (S. 13–14). «Три поколения не знали, что такое городское планирование. Мы знаем, но это осознание приносит нам в основном лишь сожаление об упущенных возможностях <…>. Однако только благодаря таким размышлениям мы готовы оценить работу этого единственного гениального градостроителя современности, который, косвенным образом, создал и все крупные американские города» (S. 168–169). «При взгляде из настоящего большие прорезанные улицы Османа приобретают свое истинное значение. С их помощью новый город проникает <…> в старый, притягивает его к себе, не посягая на его особый характер. Таким образом, помимо пользы они обладают эстетическим воздействием: старый и новый город не противостоят друг другу, как это происходит повсеместно, а сосуществуют, сливаясь в единое целое. Как только вы выходите из старых переулков на одну из улиц Османа, вы сразу же соприкасаетесь с новым Парижем, Парижем последних трех веков. Ведь он перенял не только форму проспекта и бульвара у города-резиденции, каким создал его Людовик XIV, но и форму дома. Только благодаря этому его улицы могут выполнять эту функцию – превращать город в зримое единство. Нет, он не разрушил – он завершил Париж. <…> Это необходимо сказать, даже зная, сколько красоты было принесено в жертву. <…> Конечно, Осман был одержим: но свершить такой переворот мог только одержимый». Ibid. S. 173–174.

[E 14a]