– Лен. Лен. Лен.

Повторять три раза было лишним.

Она стояла и терпеливо ждала. Тёмные неулыбчивые глаза настороженно изучали Марика.

– Ты ведь играешь на пианино. – Марик подбирал слова. – У нас музыкальная группа… в общем… нужен клавишник. Что скажешь?

Она по-прежнему смотрела недоверчиво, не мигая, будто ждала подвоха.

– Про что?

– Ты не хочешь играть с нами?

Она молчала так долго, что Марик решил, что пора как-то сворачивать разговор.

– А вдруг у меня не получится? – На лбу появилась складка.

– У тебя? Не получится? У кого тогда получится?

Плечи опустились, и она улыбнулась. Будто внутри ослабли какие-то струны.

– Надо подумать.

– Только недолго. У нас ещё один клавишник на примете.

Марик судорожно начал вспоминать, кто ещё на чём играет.

– Берите его, – кивнула Лена. – Я вам всё испорчу.

Она сникла, будто внутри неё что-то выключили.

– Прости. Я наврал, – заторопился Марик. – Нет у нас никого на примете. Нам очень нужен клавишник. Ты нам очень нужна.

– Хорошо, – просто сказала Лена. – Когда репетиция?

Репетиция была послезавтра.

«Как быстро можно научиться играть на барабане?» – спросил Марик у искусственного интеллекта.

«Как правило, через два месяца ученики могут сыграть несколько простых песен. А через полгода могут отыграть концерт в составе группы», – ответил интеллект.

Обнадёживает. Но репетиция послезавтра.

«Можно ли научиться самостоятельно?» – не отставал Марик.

«Если у вас есть инструмент, вы можете самостоятельно научиться играть на ударных инструментах. Но обучение с преподавателем значительно продвигает навык».

Инструмент.

Барабаны были у Дюши. «Свидетели бурной молодости», – говорила мама.

Дюша не возражал, но считал, что молодость ещё не кончилась.

Марик позвонил на всякий случай и привычно отпер дверь своим ключом.

Дюша сидел на полу и рисовал какие-то круги. Впервые за много месяцев.

«Трогать нельзя», – подумал Марик и решил подождать.

– Эйлер? – светски спросил Марик.

Дюша когда-то рассказывал про круги Эйлера.

Дюша поморщился.

– Ты мне нужен.

Дюша, похоже, не слышал.

– Покажи мне основные ритмы на барабанах.

Дюша наконец посмотрел на Марика. Он мог бы сказать: «Зачем тебе это?», «Ты башкой ударился?», «Это громко и бессмысленно».

Но он сказал только:

– Отстань.

Марик подошёл и сел прямо перед Дюшей. Тоже на пол.

– Послезавтра репетиция, и мне надо уже уметь играть.

Дюша продолжал что-то рисовать.

– Я не уйду, – твёрдо сказал Марик.

– Только не маячь.

Дюша посидел минут десять, погрузившись в свои мысли. Марик настойчиво маячил.

Наконец Дюша встал и открыл шкаф.

Из шкафа вывалилась коробка. Дюша пнул коробку и почесал голову.

Затем он нырнул куда-то в глубину шкафа. И там что-то произошло – кажется, обрушилось.

Наконец Дюша выволок огромный барабан.

– Забирай и вали отсюда.

В шкафу ещё что-то упало. Дюша приоткрыл дверцу, из шкафа начался вещепад.

Дюша захлопнул шкаф. Дверца снова открылась. Дюша припёр её стулом. После чего укоризненно уставился на Марика.

– Что ещё?

– Ты же понимаешь, что я не могу репетировать дома.

Дюша вопросительно поднял бровь.

Марик пожал плечами:

– Мама.

Дюша скривился и кивнул. Похоже, он вспомнил, как мама пыталась прервать его карьеру барабанщика: «Зачем тебе барабанить? Ты же математик!» – говорила она. «Если на сцену вместо барабанщика посадить математика, девушки быстро соскучатся», – огрызался Дюша.

Марик разглядывал барабан. А Дюша опять смотрел в свои бумажки.

– Обучение с преподавателем значительно продвигает навык. Ты должен мне показать основные ритмы.

Дюша зарычал.

– А когда ты сможешь?

– Никогда, – честно ответил Дюша.

– Мне очень надо, – настаивал Марик.

Тогда Дюша снова открыл шкаф, переждал, пока оттуда вывалится всё, что готово было упасть, и выволок ещё один барабан, поменьше.

– На первый случай хватит, – сказал он.

– Не хватит! Нужны все!

Откуда-то появилась отчаянная решимость.

Дюша вздохнул и вытащил третий барабан и тарелки. И посмотрел на Марика вопросительно.

– Это не всё, – то ли спросил, то ли констатировал Марик.

Дюша обречённо расставлял установку.

Круглые бока барабанов поблёскивали красным.

– Только основные ритмы, – сжалился Дюша. – Всё очень просто! Держишь палочки немного расслабленно. – Дюша уселся и начал постукивать. – Чтобы они двигались свободно.

Раз-два-три-четыре.

– А дальше ждёшь музыку.

Он закрыл глаза и, постукивая, хрипло замурлыкал:

– Хватит! – наконец не выдержал Марик. – Знаю, что ты умеешь! Научи меня!

Дюша неохотно встал.

– Сюда садишься. Здесь играешь.

Дюша отдал палочки.

Марик неловко заполз между барабанами.

Палочки в руках торчали, будто усы таракана.

– Держи руки свободно. И – раз-два-три-четыре. Если даже я научился, ты точно сможешь.

Марик воспрянул.

– Как ты научился?

Дюша задумался.

– Я пою внутри, и слушаю, и чуть-чуть подыгрываю. А потом оно разрастается во мне, и я могу играть громче. Ты какую музыку любишь?

– В смысле?

– Что ты хочешь сыграть?

Марик начал вспоминать. Как назло, ничего не приходило в голову.

– А если у меня внутри нет никакой музыки?

Дюша удивлённо разглядывал Марика.

– Зачем тебе тогда играть?

– Она есть. – Марик старательно подбирал слова. – Но она молчит.

– Так вытащи её. Представь, что ты верхом на лошади. Лошадь рысит. Ты едешь через поле. Вдалеке деревья и город. И ты смотришь вниз, и земля уходит назад… Руки: и раз, и два, и три, и четыре. Временами попадаются ямы. А нога – вот эта педаль: ты-ды, ты-ды, ты-ды. И что получится?

Марик замер.

– Синкопа! – почти выкрикнул Дюша.

Марик поймал ритм лошади и заиграл.

Он украдкой смотрел на Дюшу. Дюша качал головой в такт, шевелил губами, напевая что-то, и что-то выделывал ногой. Плечи дёргались каждый раз, когда Марик сбивался с ритма.

Марик некоторое время представлял, что он едет на лошади.

Цок-и-дзынь!

Лошадь шла рысью, но иногда припадала на левую ногу.

Марику быстро стало скучно.

Цок-и-дзынь!

– Кажется, у меня получается! Покажи ещё какой-нибудь ритм.

– Смени лошадь.

– На кого?

– На пони.

Наверное, Дюша пошутил. Но Марик успел представить пони. Пони семенил, и его цок-и-цок звучали гораздо быстрее и острее лошади. Копыта стучали по камням.

Цок-и-цок!

– Ты всё понял. Я ушёл.

Дюша сдёрнул с вешалки плащ.

– Пойду куплю салат для Галадриель. – Дюша кивнул в сторону улиток. – Кажется, она – женщина.

Галадриель пристально смотрела на Дюшу.

– Она позволяет мне себя гладить.

– А вторая?

– Ещё не знаю. Пока, Галадриель.

Дверь закрылась. Галадриель пристально смотрела на Марика.

Марик снова опустил палочки. И они снова подскочили.

Цок-и-дзынь.

Пока всё это было не то. Совсем не то, что внутри.

С детства Марик всё время звучал. Он разговаривал, пел, бормотал, подпевал проезжающим машинам.

– Ты можешь помолчать? – раздражался папа.

Марик начинал говорить тише.

– У меня голова болит! – жаловалась мама. – Замолчи, пожалуйста.

Однажды Марик замолчал. То есть стал звучать про себя. Его нескончаемую песню, переходящую в монолог, теперь никто не прерывал, и он пел, и мычал, и попадал в ритм.

И внутри было хорошо. Он был на редкость музыкальным. Он искрил, был остроумным. Но внутри.

Теперь надо было зазвучать снова. И любой звук казался неправильным.

Марик постукивал и слушал.

Сквозь цок-и-дзынь начала проступать музыка.

Пока непонятно какая. Зато своя. Идущая откуда-то из живота.

В ней не хватало внятной мелодии. Но она подталкивала тело двигаться.

– У меня есть уже два ритма, – сказал Марик Галадриель. – Лошади и пони. А что, если я поеду… на жирафе?

Марик представил себя на жирафе. Скорее всего, с жирафа он будет сползать.

Вжих – та-дам – вжих – та-дам.

Жираф был покатым, гладким и резвым.

У меня уже зоопарк. Нет. Ползоопарка.

И я еду по этому ползоопарку. Разглядываю, что вокруг.

Нет. Я сам в этом зоопарке. Я немножко жираф. Я торчу из-за кустов, хоть и стараюсь спрятаться.

Вдруг она появилась. Самая первая. Мелодия. Своя.

Та-да, та-та-дам, та-та-дам, та-та – вжих!

Сквозь барабаны Марик услышал ещё какой-то звук. Резкий, железный. Будто кто-то стучал по батарее. Палочки взлетели и не опустились. Марик замолчал, а батарея продолжала сердито звучать.

Марик повторил ещё раз жирафье «вжих – та-та-дам».

Батарея вновь настойчиво запротестовала.

Кому-то явно не нравилась жирафья музыка.

Кажется, пора было заканчивать репетицию. Обидно. Только начало что-то звучать по-человечески.

Марик повернулся и оказался прямо перед зеркалом.

В зеркале сидело что-то чудовищное и лупило со всей дури по барабанам.

В таком виде на барабане было играть невозможно.

Со сцены ещё ничего. Со сцены не очень видно, тем более ударники сидят где-то сзади. Но после концерта?

Марик представил, как после выступления подходит журналист какой-нибудь для начала местной газеты и начинает задавать вопросы.

Например, вопрос о скрытых смыслах в композиции «Алле!»

Хорошее название, кстати, для композиции. «Алле!»

Марик делает шаг вперёд, журналист поворачивается к нему и спрашивает:

– А вы кто?

– Я ударник. Я там сзади сидел.

– А, хорошо, – кивает журналист. – Могу я поговорить со взрослыми? – И ищет глазами, к кому бы обратиться.

Играть на барабане мало. Пора становиться взрослым.

Марик встретился глазами с Галадриель. Улитка смотрела на Марика снисходительно.

Марик решительно распахнул Дюшин шкаф, переждал, пока оттуда всё высыплется, и выхватил клетчатый пиджак с заплатами на локтях.

Дюшин колоритный пиджак оказался сильно велик, почти до колен. Это было эффектно.

Но из пиджака торчала голова. Голова всё портила.

Марик взъерошил волосы. Галадриель отвернулась.

Может, взять псевдоним? Имя ещё ничего. Хотя в музыке уже столько Марков!

Вдруг его будут путать с каким-нибудь Марком Бернесом? Или Марком Аврелием…

Как так люди устраиваются, что у них такие имя и фамилия?

Пора было что-то менять.