Спидометр показывал 140 километров в час. Андрей Петрович молча вел машину. Я хотел спросить, не оштрафуют ли его за такую скорость, но не спросил. Я смотрел на него, на его мощную фигуру в дорогой рубашке, на то, как уверенно, по-хозяйски он держит руль, закуривает, поворачивает голову, улыбается… Он каждый раз все это делал одинаково, как будто движения, жесты, мимика были раз и навсегда запрограммированы. Я не представлял себе, чтобы он мог вдруг скорчить забавную гримасу, или покатиться по траве, или подпрыгнуть, или сесть на землю, обхватив колени руками… Зато мне было легко представить, как он приедет в свой Крым, как грузновато выйдет из машины, как обнимет жену и потреплет по голове дочку… Как сядет за стол, как привычным жестом нальет коньяка, как закурит на веранде, пока жена будет рассказывать ему свои маленькие новости. Как будет на следующий день лежать на пляже, закинув руки за голову, выставив мощный волосатый живот и глядя вокруг со спокойным сознанием, что этот мир принадлежит ему… И так будет изо дня в день, из года в год – одни и те же жесты, одни и те же радости. Коньяк и шашлык. Секс и баня. Телевизор (точнее, дорогая плазма). Лежак на дорогом пляже. Повышение по службе. «Лексус» сменится «лендровером». Любовница-блондинка (крашеная) – любовницей-шатенкой. Дочка поступит в хороший вуз. Сын от первого брака женится, и свадьба станет годообразующим событием для всех причастных. На загородном участке вырастет двухэтажный особняк. А может, этот особняк уже есть. Я вполне мог представить, какой там камин и какие голубые елки торчат у входа… А еще – работа. Кабинет, большой стол, портрет над ним… А вокруг – люди, такие же, как он сам. В одинаковых форменных костюмах, с одинаковыми жестами и мимикой, с одинаковыми стрижеными затылками, одинаковыми желаниями и особняками.

Он казался мне похожим на покренившееся дерево – мощное, покрытое растрескавшейся корой; оно еще зеленеет, но уже не растет и не гнется. Оно не закачается под ветром, не вытянет свежие побеги навстречу небу и солнцу. Оно лишь будет каждый год натужно выдавливать из себя пучки однообразной листвы на заскорузлых ветках…

А ведь когда-то и он пускал бумажные кораблики в ручье – бегал босиком по теплой воде и был абсолютно счастлив. Брызги летели во все стороны, и в каждой сверкало солнце. Его короткие волосенки пахли детским мылом и летом. Он строил башню из мокрого песка. Залезал на чердак и дрожал от страха, потому что там обитало привидение. Изо всех сил тянулся на цыпочках, чтобы повесить любимый стеклянный шарик на новогоднюю елку. Впервые увидел снежинку под увеличительным стеклом и ошалел от восторга. Читал Джека Лондона и мечтал о коралловых островах, о бурях и рифах, о том, чтобы мчаться на собачьей упряжке по заснеженной равнине под переливами северного сияния. В его крови играла радость жизни, но он знал, что главное – впереди, и от этого ожидания жизнь была еще острее. Но впереди ничего не оказалось, кроме крашеных блондинок, коньяка и казенного лежака на казенном пляже. И все его чувства скукожились, стали однообразными, как и его жесты. Оттенки увяли. Исчезла непредсказуемость. Неожиданными стали лишь неприятности – а все свои радости он теперь заказывает заранее и оплачивает по твердому тарифу.

Он гнал машину, он торопился. Он спешил к тем скудным радостям, на которые я не польстился бы и даром. Он так хотел в гостиничный номер, который уже ждал его, к бутылке коньяка, которая уже была куплена женой, к лежаку, который уже стоял на чисто подметенном песке… А я даже не знал, где буду ночевать сегодня. Мир открывался передо мною тысячами дорог и возможностей, и каждая таила приключение. Я полулежал, расслабившись, на удобном сиденье, под кондиционером (дневной подарок судьбы) и ждал, что же судьба подарит мне сегодня ночью… А этот человек устало гнал дорогую машину к дорогому пансионату. Он за все это платил сам и платил немало. И путь его был предопределен на много дней – если, конечно, он не замечтается о своей крашеной блондинке и успеет вовремя нажать на тормоза, когда идущий впереди рефрижератор неожиданно затормозит перед искореженной грудой того, что недавно было еще одним автомобилем и еще одним человеком… Но он успеет. Такие всегда успевают вовремя нажать на все что надо…

Он так трогательно гордился собой, так покровительственно и свысока на меня смотрел, что я расчувствовался. Я почему-то представил, как он лежит без сна в своем дорогом гостиничном номере. О чем он думает в часы бессонницы? Ворочается, наверное, с боку на бок, сопит и потеет, а сна все нет. И мысли вертятся вокруг работы, и грядущего ремонта, и каких-то проблем с женой и дочкой… Он так спешит в свой Крым, а ведь ни фига ему там хорошего не светит. А он тоже хочет радости и на что-то еще надеется… А потом инфаркт… Или все-таки не успеет вовремя нажать на тормоз… О чем он будет вспоминать в том тоннеле, через который всем нам, говорят, суждено пронестись навстречу неведомому? О дорогом гостиничном номере, о крашеной блондинке или о кораблике, который он когда-то пускал, бегая босиком по берегу ручья? Да нет, он давно забыл про этот кораблик. А сам кораблик, сделанный из старой газеты, застрял в камышах (или в канализационной решетке) лет сорок пять тому назад и превратился в липкую слизь на илистом дне. А ведь этот кораблик – лучшее, что у него было.

Мне стало как-то не по себе оттого, что я так думаю про человека, который меня бесплатно везет, да еще и накормил. Как будто я что-то плохое про него думал. Ну в общем-то да, конечно, я к нему свысока относился, хотя и не показывал этого. И то, что я его жалел, это тоже было нехорошо. Но с другой стороны, мне искренне было его жалко, и я бы охотно для него что-то сделал. Ну, например, взял его с собой в горы. Для него это было бы приключением. И может, что-то бы в нем проснулось и оттаяло и тень бумажного кораблика мелькнула бы за поворотом ручья… Я сказал:

– А хотите как-нибудь в горы пойти? По-настоящему, в связке. Через альпийские луга, скалы и ледники. Есть маршруты, где особая подготовка не нужна, я вас всему за один день научу. А потом будет много впечатлений, а адреналина – еще больше. Это достаточно безопасно… Вы ведь хотели когда-то…

Он посмотрел на меня как-то не по-доброму и сказал:

– А если я соглашусь?

– Я серьезно. Можно маршрут подобрать дня на три-четыре, если у вас со временем плохо. Это ничего не будет стоить, только еды купим вскладчину. Снарягу я для вас найду… Ну вы ж меня подвезли, и вообще… Хотите, запишите мой телефон.

– Я твой телефон и так уже знаю, – сказал он, и было неясно, шутит он или нет. Он вдруг стал совсем мрачным, и я понял, что ни в какие горы он, конечно, со мной не пойдет. И что ему очень хочется, но он сам себе в этом не признаётся. У него семья, да и на работе не одобрят, и вообще это как-то странно – вдруг ни с того ни с сего переться в горы с каким-то малознакомым, политически неблагонадежным шалопаем. Для него это было как если бы я его позвал на Луну полететь на воздушном шаре – совершенно нереальной авантюрой.

А потом я подумал – с чего я взял, что моя жизнь и мои радости ярче, чем его? Он ведь тоже считает, что живет хорошо и что я псих и неудачник. И еще неизвестно, кто из нас прав. Но чем дольше я смотрел на него, тем грустнее мне за него становилось. И ему, кажется, тоже.

Дальше мы снова ехали молча. Трасса пересекла Дон – древние греки считали его границей между Европой и Азией, так что теперь, с их точки зрения, мы ехали уже по Азии. Я хотел сказать об этом, но не сказал… Впрочем, наша Азия не слишком отличалась от нашей Европы.

За окнами пылал невероятной красоты закат – солнце садилось немного позади нас, но все небо было оранжевым, чуть не со всех сторон. Мы плыли сквозь золотистый, светящийся полусумрак, и от этого становилось тихо и совсем грустно. А потом стало темно. Но персиковая полоса еще долго теплилась где-то сбоку, пока сумерки ее не съели.

На повороте возле Кисляковской ярко и тоскливо горели фонари. Андрей Петрович остановил машину, мы вышли, и я забрал рюкзак из багажника.

– Куда ж ты теперь денешься? – спросил Андрей Петрович.

– Может, кто-нибудь подберет. А если что – переночую на берегу Еи. Искупаюсь и буду спать на каремате. А вам спасибо! Удачно вам добраться и хорошо отдохнуть!

– И тебе того же, – усмехнулся он. – Но ты все-таки ненормальный.

Он протянул мне руку, и я ее пожал. Потом он сел в свой «лексус», сильно хлопнул дверью, и я остался один на трассе.