Мы разбили лагерь на краю леса. Перед нашей палаткой простирался луг, плавно уходящий вниз по склону. Кое-где из него торчали кучки деревьев, кусты и живописные валуны. Обзор во все стороны был неимоверный, вдали виднелись ледники и снежники, но в целом было довольно-таки уютно. Ближайшие горы были покрыты лесами, вокруг нас все кудрявилось какими-то луговыми цветами, а вдоль нашего леса тянулся гигантский малинник – я в жизни не видел столько спелой малины сразу. Река билась о пороги за скальным гребнем, метрах в ста от нас, – мы специально стали подальше от нее, чтобы жить в тишине. Но вообще-то тишины не получилось, потому что все вокруг звенело и цверенчало какими-то кузнечиками, цикадами, птицами… И даже ночью шелесты, трески, шаги, чье-то уханье и вой ветра – наполняли окрестности буйной жизнью. А на закате и чуть позже, когда на прозрачном небе появлялись первые, зеленые, звезды, по склонам гор начинали перекликаться шакалы. Они вопили, как киношные индейцы, идущие в атаку на проклятых бледнолицых. Я когда услышал их, сразу полез перевешивать кульки с едой повыше. Знаю я их повадки – они не постесняются и все прямо с кульками уволокут в лес, а там уже будут разбираться, нужно оно им или нет.

Тропа на Гвандру и на перевал Ак-Тюбе проходила в стороне от нашего лагеря, и мы не ждали гостей – разве что пограничников. Мы валялись в траве раздетые, наливаясь солнцем. Мы купались в Индрюкое, и бурлящая ледниковая вода ошпаривала нас холодом, кожа горела на ветру, а энергия растекалась из середины живота и пульсировала в кончиках пальцев. Загорелые тела не нуждались в одежде. Я смотрел, как Ирина плещется в водопаде, и ее голая грудь – золотистая, мокрая, вся в пятнах солнца и пены – не вызывала у меня ничего, кроме радости видеть ее. Закрыть Ирину купальником было все равно что напялить лифчик на русалку или обрядить в плавки дельфина… Она казалась мне древним и вечно юным божеством этих мест, бесполым зверем – белкой или серной, о которых не знаешь, он это или она, – солнечным бликом, частью леса, травы и воздуха… Куда больше я хотел ее вечерами, когда она в брюках и свитере сидела у костра и губы ее лукаво изгибались, а тонкая шея нежно и доверчиво выглядывала из широкого ворота. Мне хотелось провести пальцами по этой чистой линии, снизу вверх, запустить пальцы в короткую гриву волос, сжать до боли… Впиться губами в едва намеченную под свитером грудь… В золотистой полутьме костра она казалась совсем девочкой, но когда мы спали рядом, от ее волос пахло дымом и малиной – жаркими запахами зрелости и лета. Нос у нее был вечно вымазан сажей, а губы – ягодным соком. Ночи стояли теплые, и она часто спала в одной майке – по утрам ее влажная загорелая кожа источала жар. Я открывал полог палатки, чтобы впустить прохладный ветер и разбудить спящую. Если наши руки случайно соприкасались, я чувствовал, что она вся вибрирует, почти искрится. Мне казалось, еще чуть-чуть – и ее пальцы, волосы, плечи полыхнут огнем, как мачты корабля в грозу полыхают огнями святого Эльма. Я не знал, что это – энергия секса или энергия радости. Хочет ли она меня, или просто ее переполняет обретенная свобода, переполняют стихии, бушующие вокруг нашего стойбища. Я и сам в горах вечно бываю пьян солнцем и ветром. Но сейчас я знал, что со мной происходит совсем другое. А что происходит с ней, я еще не понимал до конца и не хотел ее торопить. Наверное, она и сама себя еще не понимала. Хотя она вроде такая взрослая тетка и все должна про себя знать… Короче, я старался реже касаться ее. Мы совершали изнурительные однодневные походы по окрестностям, занимались скалолазанием. Я гонял Ирину вверх и вниз по отвесной скале, а потом ставил ее на страховку и сам тренировался до полного изнеможения. Ноги у нас гудели, а мышцы ныли от бесконечных перегрузок; мы почти не ели, потому что не хотелось и было не до того. Тела становились легкими, и токи энергии все сильнее бились в пальцах, а если язык прижимался к небу, казалось, что ты лизнул контакт батарейки, и в позвоночнике бежали искры.

Далеко в небе что-то смутно гудело и перекатывалось. Я чувствовал – гроза ходит вокруг нас, она уже бушует за горными хребтами, опоясывающими горизонт. А гроза все не шла, и воздух густел день ото дня, насыщаясь влагой, жаром и электричеством. Глаза Ирины из серо-голубых стали темно-синими. Она все чаще замирала в самые неожиданные моменты, и я понимал, что она впитывает энергию и прислушивается к тому, как упругие волны растекаются по ее телу. Не знаю, умела ли она направлять эти волны, но я за нее не волновался: у таких, как она, все должно получаться само.

…В ту ночь я проснулся от далеких, но теперь уже вполне явственных раскатов грома. Гроза переваливала через хребты и врывалась в нашу долину. Ветер трепал лес. Сквозь ткань палатки полыхнула вспышка, и я стал считать: …девять, десять, одиннадцать… Раздался грохот, и я мысленно умножил триста сорок три на двенадцать – молния ударила примерно в четырех километрах от нас. Новая вспышка, и еще одна… А потом они пошли почти без перерыва. Небо полыхало, раскаты грома раздавались все ближе и ближе, и грянул ливень. Он загрохотал по нашей туго натянутой крыше, и Ирина проснулась. Она сбросила спальник и, приподнявшись на локте, всматривалась в ночь.

– Далеко гроза?

– Не знаю. Такие частые молнии, что не поймешь, какой удар грома к которой из них относится. Думаю, сейчас – в паре километров.

Небо уже светилось почти непрестанно. Скорее, это были редкие мгновения темноты на светлом фоне. И вдруг этот фон прорезала ослепительная вспышка, хлестнувшая по глазам, а сразу за ней раздался удар, от которого задрожала земля.

– Ой, совсем рядом! – закричала Ирина. – Даже страшно! Женька, это, кажется, называется «воробьиная ночь» – когда молнии бьют непрерывно. Это играет нечистая сила, расплодившаяся на земле после Купальской ночи, а природа молниями загоняет ее обратно в ад. Что-то такое есть у восточных славян… Открой полог, я хочу это видеть.

– Но палатку зальет…

– Тогда пошли туда сами! Пошли купаться под дождем!

Она скинула с себя то немногое, что на ней было, и выскочила из палатки. А я скинул с себя то немногое, что было на мне, и хотел последовать за ней. Но потом я подумал, что она может замерзнуть и мне надо быть теплым, чтобы ее согреть. Я слегка распахнул полог – Ирина плясала под дождем. Молнии выхватывали ее обнаженную фигурку и снова погружали в серую темноту. Ливень хлестал ее, и клочья тумана обвивали ее ноги. А она смеялась и пела. Она пела кусочки из «Лестницы в Небо», и гром заглушал ее каждые несколько секунд. А далекие раскаты шли фоном, потому что они вообще не прекращались. И дождь ее тоже заглушал, но все-таки я ее слышал. И я слышал, что ей кайф от этой грозы, и от дождя, и вообще от всего.

…Она ввалилась обратно в палатку – мокрая, замерзшая и ужасно счастливая. Стала искать полотенце и намочила все вокруг, но ничего не нашла. Я дал ей свою майку, чтобы вытереться, а потом взял ее руки в свои – они были жутко холодные. Я растер ей руки и ступни. А она обняла меня за шею, и ее холодные груди прижались к моей теплой груди. Я коснулся губами ее губ, слегка раскрыл их и почувствовал, что изнутри она вся пышет жаром, несмотря на ледяную кожу. Я стал целовать ее шею и грудь, а она откинулась назад и повторяла: «Женька, как здорово, как все здорово, правда?..»

Утром мы сидели у маленького костра и завтракали. Огромная радуга раскинулась на небе, соединив два горных хребта мерцающим многоцветным мостом. Мы выпили по глотку чачи и налили немного на землю для Кузьмича.

– Мы не просим тебя о хорошей погоде, а благодарим за вчерашнюю грозу, – сказала Ирина и победно улыбнулась.

Мы не обнимались больше и даже не касались друг друга. Я думал, что, может, это случайно получилось вчера – ну потому, что гроза и все такое. Может, она не хотела и теперь не знает, что ей со мной делать дальше. И я старался вести себя так, будто ничего не изменилось. А она смотрела на меня улыбающимися глазами – они были светло-синими, прозрачными, даже как будто зелеными… И вдруг она зашептала речитативом:

– Ты, О Принц-Дракон воздуха, опьяненный кровью закатов! Я боготворю Тебя, Эвоэ![22] Обожаю Тебя, ИАО![23] – И я узнал жаркие строки великого мистика Алистера Кроули[24]. Эти слова пела своему возлюбленному прекрасная Лу в минуты высшего духовного и наркотического экстаза.

А Ирина продолжала все громче:

– О смелый солдат жизни, тонущий в зыбучих песках смерти! Я люблю тебя, Эвоэ! Я люблю тебя, ИАО!

Ты, О искаженный вопль урагана, что пронесся, кружась, по листве лесов! Я обожаю Тебя, Эвоэ! Боготворю Тебя, ИАО!

Ты, О Лиловая грудь шторма, на которой молния оставила следы своих зубов! Я боготворю Тебя, Эвоэ! Обожаю Тебя, ИАО!

Может, она что-то и перевирала слегка, но это ничего не меняло, она была прекрасна, как и эти слова, а кипение стихий вокруг нас было таким, что никакой героин, на котором сидели ребята из «Дневника наркомана», был нам не нужен.

Я протянул ей руку, и она взяла ее. И мы пошли под сосны и занимались любовью до самого обеда – вдумчиво, изысканно и нежно.