Утром следующего дня к нам с Ириной заявились пограничники. Они как-то недоверчиво держались, хотя у нас все документы оказались в порядке. Им было непонятно, чего мы здесь делаем, – обычно туристы после перевала Ак-Тюбе ночуют на озере или в лесу и идут дальше… Ну, они побродили по нашей поляне, заглянули в палатку и свалили, пообещав прийти снова.

А вечером к нашему лагерю спустилась большая группа совсем молодых ребят из Питера, шедших тем же маршрутом, что и мы. Они провели ночь на Нижних Мырдынских ночевках, за один день преодолели подъем до Верхних, два ледника, перевал и спуск до леса и сейчас падали от усталости. Уже темнело, и мы разрешили им стать на наших террасах – вокруг больше не было горизонтальных площадок, пригодных для установки четырех палаток. Ребята сняли записку той команды, которая накануне оставила нам продукты, – из нее мы узнали, что у наших случайных знакомых все хорошо.

Питерцы накормили нас горячим ужином. Ушли они на рассвете – свалили не попрощавшись. Но утром мы с Ириной обнаружили возле своей палатки кулек, а в нем – овсянку, кусок сала, луковицу и головку чеснока. Учитывая, что грибы, чернику и малину тоже никто не отменял, равно как и одуванчики, нам, можно сказать, предстояло жить в роскоши. Погода стояла сухая и жаркая, ягоды поспевали каждый день, и малины становилось все больше. Грибов было немного, но они были.

Вообще-то таким манером здесь можно было жить до конца сезона, но мне не хотелось становиться хвостопадом. Два раза люди с нами поделились – и хватит. Кроме того, Ирина торопилась к мужу – он у нее был демократичным, но не настолько, чтобы жена исчезла в горах, а он на это вообще не реагировал. И сын будет волноваться. Наши мобильники здесь еще не брали, и она даже не могла сообщить, что задерживается. Ее близкие думали, что Ирина бродит в окрестностях Узункола – там мобильной связи тоже практически нет. Но к третьему-четвертому августа она обещала выдвинуться в Ростов и позвонить с дороги, а четвертое уже наступило…

Я предложил снять лагерь пятого после обеда и идти в сторону Глобуса, пока не появится связь, а там можно еще ненадолго задержаться. Я не знал, где это случится, – в горах мобильники иногда ловят в самых неожиданных местах. Бывает, на много километров вокруг связи нет, а на каком-то одном пригорке, в радиусе двух-трех метров, стабильно, в течение многих лет работает, например, «Мегафон». И если это место находится неподалеку от турбазы или от общепринятой стоянки, о нем все знают и бегают туда звонить. А сколько еще таких безвестных точек разбросано по горам… Короче, мы решили идти до появления связи, чтобы Ирина могла предупредить своих. В крайнем случае будем идти до Глобуса. Это километров пятнадцать-двадцать: сначала по бездорожью, по каменным завалам и осыпям, а потом по грунтовке. Но у нас почти не было вещей, и я был уверен, что мы дойдем часов за пять-шесть.

Теперь, поскольку у нас появились новые продукты, мы решили оставить хлеб на дорогу – нажарить к нему грибов, сделать чай и взять с собой. А пока что мы сварили грибной суп и положили туда весь оставшийся гороховый концентрат. На ужин и на завтрак были запланированы овсянка с салом и грибами.

Мы искупались в реке, побродили по лесу в поисках грибов и ягод, а потом валялись на хвое. Ирина дочитала томик Бродского. Скучно нам не было, потому что всегда находилась тема для разговора. Да мне и одному скучно не бывает. Но на закате мне стало немного грустно, потому что это был наш последний настоящий вечер в горах. Завтра мы, скорее всего, будем ночевать в Глобусе, ну или где-то около, а Глобус – это совсем не то, что Узункол. Он находится за пределами погранзоны, и туда может въехать любой урод. Там много людей и машин, из машин орет музыка, всюду стелется чад от шашлыков, по лесу валяются груды мусора… Нет, там нормальных горников тоже хватает, но нескольких дебилов вполне достаточно, чтобы изгадить самое лучшее место. Да и Ирина позвонит своим и будет всеми мыслями дома… Она, кажется, уже всеми мыслями дома… Дойдем до Глобуса – надо договорить ей какую-нибудь попутку на утро…

Что буду делать я сам, я еще не знал. У меня не было ни рюкзака, ни палатки, ни куртки – вообще ничего. Только ледоруб и примус. Но если Ирина оставит мне свои вещи, я смогу еще побродить по горам. Может, я в Глобусе впишусь в какую-нибудь команду… А на обратном пути завезу ей шмотки в Ростов… Но мне не хотелось думать об этом, я отгонял мысли о завтрашнем дне и старался жить здесь и сейчас.

Вечером мы сидели у костра; потом он погас, а мы легли и стали смотреть на звезды. Они сыпались прямо горстями, и я не успевал загадывать желания. Я для себя уже все загадал, что мне надо, а они падали и падали, и я стал загадывать для своих друзей – я ведь примерно знал, чего они хотят. А про кого не знал, тем загадывал удачи и путешествий. Когда друзья закончились, я стал желать удачи всяким известным личностям, которые мне нравились. Я пожелал ее Пелевину, и Джонни Деппу, и Шевчуку, и БГ, и Анджелине Джоли, и Туве Янссон… Янссон уже умерла, но где-то же она есть – в раю или в новом воплощении, – пусть ей там будет хорошо, потому что она классная и я люблю ее муми-троллей. Потом я вспомнил наш разговор с Андреем Петровичем и пожелал удачи и здоровья Стивену Хокингу. Заодно я и Андрею Петровичу пожелал, чтобы он забил на свою работу и стал ходить в горы. Илону Маску я пожелал, чтобы его ракеты благополучно долетели до Марса. Маск навел меня на мысль о ребятах, которые сейчас летают по космосу на МКС, – я не знал их по именам и пожелал им удачи оптом…

Я стал думать, кому бы еще чего-нибудь пожелать, но Ирина сказала, что засыпает, и мы пошли в палатку. Мы больше не теснились в одном спальнике, потому что в лесу было тепло. Ирина спала на каремате, я – на пустом рюкзаке, а спальник мы раскрыли, превратив в общее одеяло…

Мы лежали рядом, Ирины волосы касались моей щеки, от нее пахло дымом, земляникой, хвоей и еще чем-то нежным и теплым… В конце концов, все ведь сложилось! Она побывала в настоящих горах, как она и хотела! И теперь у каждого из нас есть еще один близкий друг. А я на леднике Мырды приобрел хороший опыт. Все было очень здорово, а впереди – новый виток жизни… Чего я расстраиваюсь?

Я думал, что утро будет принадлежать нам, но оно принадлежало чемоданному настроению. Ирина захотела заранее сложить палатку и упаковать рюкзак, чтобы уже об этом не думать, и на опустевшей поляне сразу стало как-то бессмысленно. Мы сели, откинувшись на рюкзак, и пытались о чем-то поговорить, выкурили по сигарете, но разговор, впервые со дня нашего знакомства, не клеился. Мы сидели и ждали, когда же наступит час выхода. И тогда мы просто встали – как-то даже не договариваясь. Ирина залила едва тлеющий костер остатками воды из котелка и засунула котелок в клапан. А я надел рюкзак на плечи, и мы молча вышли на тропу. Скоро тропа уперлась в каменный завал, пришлось прыгать по камням, и нам стало не до настроений.

После первого же завала мы не нашли тропу – может, ее там и не было. Мы шли часа три, и я пожалел о своей утраченной карте. И еще я подумал, что я идиот: через наш лагерь прошли две группы, у которых наверняка были карты, а я на них даже не взглянул. Я знал, что мы не заблудимся, река выведет нас куда надо, но это путь не самый короткий и не самый удобный. Мы продирались через кушери, завалы и осыпи, и я подозревал, что где-то в стороне проходит натоптанная тропа. Было жарко, и мы решили отдохнуть возле воды. Я сел спиной к реке, а Ирина побултыхалась в речке. Я тем временем достал термос, хлеб и жареные грибы и разложил их на камне. Ирина вылезла, замерзшая и веселая, достала из рюкзака мобильник, включила его и подсела к столу, завернувшись в ярко-желтое полотенце. И тут раздался писк. Я не сразу понял, что это, потому что не ожидал ничего такого, – а это были эсэмэски. Они посыпались на Ирин мобильник одна за другой. Она стала их просматривать, а потом мужской голос сказал: «Здравствуй, Ира!» – это включилось голосовое сообщение. Ирина пробормотала: «Извини!» – и побежала куда-то в кусты. Оттуда долго ничего не было слышно, потом стал доноситься ее голос на повышенных тонах, а потом мне показалось, что она плачет. И все смолкло. Я не знал, что мне делать, – у нее там, наверное, с мужем были какие-то разборки; может, он был недоволен, что она задержалась. И если он еще на связи, то мой голос явно будет лишним… Но она все не шла, и я решил выяснить, что происходит. В конце концов, я могу молча подойти.

…Она сидела на траве, на каких-то колючках. Мобильник лежал рядом. Ее лицо ничего не выражало, но глаза были красными. Полотенце съехало, и мне была видна ее голая грудь.

– Что случилось? – спросил я, стараясь смотреть в сторону.

– Он ушел на войну, – сказала она спокойно.

– Кто «он»?

– Мой муж.

– На какую войну?

– На Донбасс. Добровольцем.

Я не знал, что надо говорить в таких случаях. Потом я сказал:

– Сегодня с войны в основном возвращаются живыми. Это ж не Великая Отечественная…

– Он ушел воевать на стороне ДНР. И я сказала ему, чтобы он не возвращался. Меня не интересует, вернется он оттуда или нет. Ко мне он больше не вернется.

И она снова заплакала. Ее прямо трясло. Я сел рядом и обнял ее. Мне было все равно, что у нее там съехало с груди или не съехало, и ей тоже. Она ревела, уткнувшись носом мне в майку, а я гладил ее по волосам. Потом я сказал:

– Хочешь сигарету?

Она кивнула. Я помог ей встать и запахнул на ней полотенце – она о нем вообще забыла. Мы вернулись к нашей стоянке, я посадил ее на рюкзак, и мы закурили. Она больше не плакала. Потом она сказала:

– Я не хочу возвращаться домой. Если ты спешишь, езжай в Москву, а я останусь в Глобусе, пока денег хватит.

– Ты уверена? Может, тебе надо вернуться и поговорить с ним?

– Он уже едет туда. Он прислал мне голосовое сообщение. Я позвонила, и он чудом взял трубку. Там у него связи не будет… И вообще, это уже не важно. Все кончено…

– А сын знает?

– Это не его сын. От первого мужа… Не знает, наверное… Он в Питере живет.

– Я останусь с тобой. Но только не в Глобусе. Мы там купим продуктов, а потом уйдем в горы. И ты успокоишься… Может, он еще вернется с дороги… Да и вообще, мало ли как жизнь сложится…

– Я не хочу, чтобы он возвращался… Кстати, я по крови – наполовину украинка. Но дело не в этом… Если бы я была русской, я бы то же самое сказала… А ты – ты ведь не собирался оставаться… Я не хочу, чтобы ты из-за меня…

– Я-то как раз собирался. Я хотел отправить тебя в Ростов, попросить у тебя палатку и спальник дней на десять и пойти еще куда-нибудь. Так что для меня это даже удачно, что ты остаешься… Хотя мне, конечно, очень жалко, что так вышло…

Она опять заплакала. Я сунул ей еще одну раскуренную сигарету. В конце концов она успокоилась и сказала:

– Извини. Больше этого не будет… Я даже рада – этот узел так или иначе надо было развязать… Раньше все нормально было, до Украины. Он очень критически был настроен к тому, что у нас происходит. Ну носился немного со скрепами и величием России, но не могут же все думать одинаково. А теперь я ему говорю: ты посмотри, с кем ты в одной лодке. А он кричит: правители приходят и уходят, а великая Россия остается, хоть что-то правильно сделали! У него новые знакомые появились – какие-то ряженые в непонятно чьей форме, какие-то парни с Донбасса… Среди старых знакомых он прямо чистку провел: сократил общение с теми, кто не разделяет его взгляды.

– А с тобой все нормально было?

– Мы любили друг друга, и остальное было неважно…

Она всхлипнула и высморкалась в край своего желтого полотенца.

– Мы с ним в последний год сначала ссорились, а потом перестали говорить на такие темы – просто категорическое табу. Если его знакомые приходили, я не участвовала в разговорах о политике. Молча подавала на стол. Потом сидела и молча улыбалась, как дура. А если мои друзья приходили и кто-то затрагивал скользкую тему, он уходил к себе в комнату, чтобы не взорваться… Он какие-то деньги собирал для Донбасса, какие-то медикаменты туда возил. Говорил, что это для мирного населения. Как я могла возражать! Я, правда, не очень понимала, зачем мирному населению нужно столько бинтов и средств для обработки ран… Но я не представляла, что он поедет воевать.

– Может, он из-за денег? Там же платят?

– Нет. Он на свои деньги туда лекарства отправлял. У него свой бизнес был – теперь без него все развалится, он мне так и сказал. Он сказал, что ему на это плевать, что он жизнь готов отдать, не только тухлую фирму… Мне кажется, он просто впервые почувствовал себя настоящим мужчиной – в наше время для этого не так много возможностей…

– А он не ходил с тобой на сплавы?

– Нет. Он считал, что это искусственные трудности, бессмысленные. Он водников сравнивал с зацеперами – знаешь, такие сумасшедшие подростки, которые по приколу ездят на крышах вагонов или виснут на паровозах и пачками гибнут… А здесь он вроде за идею идет погибать… Вообразил себя хемингуэевским героем. Ну, из «По ком звонит колокол» и в этом роде…

– Слушай, но он же не мальчик… В армию не берут после какого-то возраста – не знаю какого, но лет после сорока точно не берут… Может, он не воевать поехал, а с гуманитарной миссией… А ты черт-те что придумала и переживаешь.

– Там же не регулярная армия, туда всех берут. Он идет воевать, он мне прямо сказал, чтобы между нами недомолвок не было… А что касается возраста – он младше меня на пятнадцать лет. Ему тридцать три.

Она криво улыбнулась и шмыгнула носом. А я автоматически подсчитал, что ей сорок восемь. Но она обалденно выглядела для своих лет. Да вообще, независимо от всяких лет, – обалденно, и все. Я хотел ей об этом сказать, а потом подумал, что я ведь ей как женщине ни разу комплиментов не говорил, и момент, когда она потеряла мужа, не самый лучший, чтобы начинать. Я ничего такого не имел в виду, но мало ли что она могла подумать. Хотя она не была похожа на женщину, которая бы что-то такое подумала… Короче, я промолчал о том, как она выглядит, а вместо этого спросил:

– Сколько ты с ним прожила?

– Семь лет… Мне теперь еще и жить не на что… Я работу потеряла перед тем, как мы познакомились. Перебивалась случайными статьями, переводами. Потом ему помогала с его фирмой – немножко освоила бухгалтерию. А вообще, в основном он меня содержал… Но это все фигня, я могу жить почти без денег. Мне случалось голодать… И вообще, любой период когда-то заканчивается, и ты ревешь и думаешь, что это трагедия. А это просто Господь Бог освобождает тебе место для чего-то нового. Не только для нового мужчины… Просто для новой полосы в жизни… И эта новая полоса обычно ярче прежней. По крайней мере, у меня всегда каждая следующая была ярче.

Она снова шмыгнула носом.

– Мы больше не будем говорить об этом. Будем просто жить и радоваться. Завтра я буду в полном порядке. Обещаю!

– Договорились! Но вообще, ты мне любая нравишься, даже если ты не в порядке. Так что можешь себя не насиловать и реветь сколько влезет.

– Я больше не буду реветь, – сказала она. Она опустила глаза на полотенце, которое снова наполовину распахнулось, взяла свои шмотки и ушла за кусты одеваться. Потом сказала, что позвонит сыну, и опять ушла ненадолго. Вернулась спокойная. Я разлил чай, и мы молча перекусили. Потом я надел рюкзак, и мы двинулись дальше. Ирина насвистывала «Город золотой» и бетховенского «Сурка» – никто бы не сказал, что час назад эта женщина потеряла любимого мужа и средства к существованию. Я не знал, что это – железная выдержка или действительно надежда на новую, лучшую, полосу – наверное, и то и другое… Было еще светло, когда грунтовка подвела нас к воротам Глобуса.