Я облокотился о перила моста и смотрел на порог. И пытался представить себе, что чувствует человек, который туда угодил. А парень и девушка с ребенком о чем-то пошептались и подошли ко мне:

– Ты куда идешь?

– В Узункол.

– Ну вот видишь, – девушка обернулась к парню, – я же говорила! Куда еще здесь может идти человек с рюкзаком!

– Садись в машину, – сказал парень. – Мы тоже туда.

Они посадили меня вперед. Девушка села сзади, рядом с детским креслом, а с другой стороны мы поставили на сиденье мой рюкзак, и машина сразу наполнилась запахом мяты. Ребят звали Настя и Влад.

– А у вас разрешение на въезд есть? – спросил я. – Там погранзона. Машину тормознут на посту, километров за десять до Узункола.

Я думал, может, они матрасники, которые просто выехали на пикник и не знают, какие здесь порядки.

– Мы в Узунколе пятый раз, – сказал Влад. – Здесь и познакомились. При восхождении на пик Шоколадный.

– Круто, – сказал я. Потому что это и правда было круто.

– Мы два года пропустили, – сказала Настя, – пока я беременная была и пока Кирилл был маленький. А теперь снова сюда. Наши друзья уже разбили лагерь в долине Кичкинекола – у них тоже дети. Будем ходить в радиалки, немного скалолазанием займемся. Грибы-ягоды будем собирать… Ну а через годик Кирилл подрастет и можно будет заняться горным туризмом. Пойдем с ним в какой-нибудь некатегорийный поход.

– Или в единичку, – добавил Влад.

– А сколько ему? – спросил я.

– Полтора, – сказала Настя. – Его и сейчас можно в рюкзак посадить и идти. Но я как-то еще волнуюсь – мало ли что, а мы вдали от цивилизации, без связи… Пусть он понемногу привыкает к горам. Поживем пока как матрасники. А на следующий год я уже буду меньше бояться.

– Трусиха, – сказал Влад. – Кирилл здоровый, что ему сделается. Чем выше, тем меньше всяких инфекций. Можно было бы пройти с ним легенькую единичку или хоть некатегорийный… В высокогорье бы побывал, ледники посмотрел… Он же сейчас все впитывает, как губка, – все впечатления.

– Пока с него хватит леса, сосен и земляники, – отрезала Настя. – Долина Кичкинекола проходит по альпийским лугам и упирается в ледник – будем гулять, он все и так увидит. А лезть с ребенком в серьезный поход совсем не обязательно.

Кирилл тем временем сосредоточенно разглядывал горы, которые вздымались по обе стороны дороги. Я подумал, что это очень здорово, что они его с собой взяли, а не оставили на бабушек. Я вот горы первый раз увидел, когда мне было пятнадцать лет. Но меня бабушка одна воспитывала, потому что отец ушел, а мать умерла, когда я совсем маленький был. Так что бабушке не до гор было, понятное дело. А когда я перешел в десятый класс, меня Саша, брат матери, и его жена взяли с собой в Архыз, на какую-то турбазу, по путевке. И для меня это было событием, которое меня сделало. Мы жили в домике, ели в столовой и ходили гулять по тропинкам. Но я там увидел ребят с рюкзаками, с ледорубами, в обвязках. Одни тренировались на близлежащих скалах, другие шли вверх под рюкзаками, чтобы ночевать в горах и подниматься дальше… А некоторые, наоборот, спускались сверху – заросшие, загорелые, пахнущие потом и солнцем… Рядом с базой стояли палатки дикарей. Они сидели по ночам у костра и пели: «Пусть он в связке одной с тобой – там поймешь, кто такой!» А я прямо с ума сходил, потому что знал, что это не про меня. Меня Саша и Ленка не то что в связке на ледник – даже за ворота лагеря одного не отпускали. Они говорили, что отвечают за меня перед бабушкой. Я иззавидовался весь. И я тогда понял, что я стану альпинистом, как бы все ни были против. В Москве я сразу записался в группу скалолазания. Бабушка чуть в обморок не упала, когда узнала. Ну а теперь ее уже нет, и я свободен делать все, что мне вздумается, и рисковать сколько влезет – никто не расстроится… Нет, ну Сашка с Ленкой, конечно, расстроятся, если что, но у них теперь свой ребенок есть… Короче, я сейчас живу как хочу, без оглядки на родичей.

Наша машина довольно долго проторчала на погранзаставе, но в конце концов нас всех впустили. Я знаю, многие злятся на эту постоянную задержку и на то, что потом, куда бы ты ни шел, раза два-три в день будешь натыкаться на пограничников, которые проверяют у тебя документы. Но мне, честно говоря, нравится, что здесь такие порядки – они сразу отсекают случайных людей. Любители пикников и шашлыков сюда не добираются, им просто влом проходить все эти процедуры, тем более что разрешение надо заказывать заранее, и поэтому здесь чисто и тихо. Никаких бутылок под кустами, никакой попсы из машин. Любая девчонка может одна бродить по лесу и чувствовать себя в безопасности, потому что каждый человек здесь проверен, посчитан и зарегистрирован. Ну а если какой-то безумный нарушитель границы сюда и пробрался, так он не будет ни музыку врубать, ни бутылки разбрасывать, ни к девчонкам приставать – у него свои дела… Я вообще за свободу, и любой контроль мне противен. Но быдло, загаживающее горы и море всюду, куда можно добраться на машине, мне еще противнее. А здесь его нет. Здесь, если не считать пограничников и нескольких карачаевцев, пасущих свои стада, никого не увидишь, кроме альпинистов и горных туристов. Любой человек, которого ты встречаешь на тропе, твой брат по разуму. Все здороваются, спрашивают, на какую вершину ты идешь или с какого перевала спустился, делятся советами и сигаретами. И лица у них такие, как будто они пришли в кино сниматься, в фильме «Вертикаль», просто на всех пленки не хватило.

Мы долго тряслись по жуткой дороге, состоящей из луж, камней и подъемов, и наконец въехали в ворота альплагеря «Узункол». Влад побежал договариваться, чтобы поставить машину, а я повел Настю с Кириллом в бар. Но вообще, это только так называется «бар», а на самом деле это большая, обшитая деревом комната, где все тусуются и где можно заказать горячие хычины и пиво.

Свет в Узунколе включают только после восьми вечера, поэтому в баре было полутемно. У входа валялись рюкзаки, ледорубы, палки, даже моток веревки – наверное, кто-то очень голодный спустился с гор и еще не успел поставить палатку. За длинными деревянными столами сидели люди. Несколько ребят уткнулись в общий ноут – просматривали видеоотчет о каком-то восхождении. Двое играли в шахматы у окна. Лохматая девчонка сидела на столе, поставив на стул ноги в горных ботинках, и бренчала на гитаре; кто-то ей подпевал. Бородатый парень читал при свете налобника. Рожи у всех были симпатичные до ужаса и такие знакомые, будто я с ними всеми ходил на восхождения, ну или, по крайней мере, сидел у одного костра. Может, с кем-то действительно ходил и сидел… За стойкой хлопотала пожилая карачаевка – я не помнил, как ее зовут, но сразу ее узнал. Она меня тоже узнала, улыбнулась и кивнула. Я попросил приготовить нам четыре хычина с сыром и дать три бутылки «карачаевского» пива. Мы с Настей сидели и пили пиво, Кирилл ползал по столу и пользовался успехом, а к нам подсаживались все новые и новые люди, потому что Настю-то уж здесь точно знали куда лучше, чем меня. А потом ввалился Влад, волоча за собой два тяжеленных рюкзака и сумку, и я понял, что мне придется идти на Кичкинекол вместе с ними, потому что они сами это просто не дотащат, им же еще Кирилла нести. Кирилл уже немного ходил сам, но несколько километров по горной грунтовке он не пройдет, это ж ясно.

Влад на ходу проглотил все, что я для него заказал, и заторопился в путь. Сначала нам по-всякому было по дороге, поэтому они не удивились, что я взял их сумку. Настя смущенно объяснила, что у них так много вещей, потому что Кириллу нужны подгузники, и детское питание, и одеяло… Короче, мы взвалили на себя все это барахло, перешли по мостику реку Узункол и двинулись вверх по разбитой лесовозами грунтовке. Река грохотала, над нами нависали скалы, и облака запутывались в соснах, а вдоль дороги алели гроздья малины – ее здесь было так много, что туристы не успевали ее обдирать.

Как водится, мы напоролись на пограничников. Четверо окружили нас, а еще один стал в отдалении с направленным в нашу сторону стволом и держал всех на прицеле. Как будто боялся, что мы, со своими рюкзаками, сумками и Кириллом, сейчас кинемся врукопашную и начнем с боями прорываться к грузинской границе… Ну, у них так положено… Мы показали им документы, и они подробно расспросили, кто мы, зачем и куда. Я знал, что завтра они этот фокус повторят, а дня через два будут кивать нам, как старым знакомым, болтать о погоде и заходить на кофе… Впрочем, меня здесь через два дня уже не будет…

Скоро мы дошли до места, где реки Кичкинекол и Мырды сливаются, образуя Узункол. Отсюда мне надо было идти прямо по грунтовке, вдоль Мырды, а ребятам – свернуть налево, перейти мостик и двигаться вверх по Кичкинеколу. Но не мог же я оставить Кирилла без подгузников… Ребята удивились, что я сворачиваю вместе с ними, но я сказал, что скоро стемнеет и что мне проще сделать крюк к их лагерю – благо до него оставалось километра полтора-два, – чем переться ночью неведомо куда…

Мы шли по лесу, и вдруг действительно как-то неожиданно быстро стемнело, стало холодно, и туман сгустился. Точнее, он даже не сгустился, а поднялся к нам со стороны развилки в виде плотного облака. Здесь облака очень часто не спускаются с неба, а поднимаются по ущелью. Не знаю, где они там внизу зарождаются, это как-то странно происходит: не было, не было облака – и вдруг оно взялось из ниоткуда и ползет на тебя снизу. Так уж это место устроено… И вот мы шли сквозь это неведомо откуда взявшееся облако, в таинственном сером сумраке, а вокруг пахло хвоей, и Кичкинекол грохотал под крутым склоном… А потом ущелье распахнулось, и мы вышли в долину, на пологий берег. Справа от нас шумела река, слева вздымалась гора, покрытая лесом и туманом, а на ней, вдали, дрожали отсветы незримого костра. Но облако никуда не делось. Я знал, что, не будь его, за рекой мы увидели бы другую гору, а впереди, далеко-далеко, – горящую под луной «Кичкинекольскую подкову», часть Главного Кавказского хребта, которая замыкает эту долину. «Подкова» покрыта пятнами ледников и снежников, она вздымается на высоту около четырех тысяч метров, а за ней лежит Грузия.

Мы прошли еще немного вдоль реки и стали подниматься по склону, продираясь сквозь высокую, в пояс, траву. Под деревьями, в небольшой ложбине, горел костер. На едва намеченных уступах, среди валунов и сосен, стояли палатки. Вокруг тут же началась обычная суета: нас пытались сразу накормить, напоить, расспросить, что-то нам рассказать, успокоить раскричавшегося Кирилла, указать места для палаток… Где-то заплакал младенец, зашикала женщина, сонный детский голос позвал маму… Настя побежала к костру переодевать Кирилла, Влад стал рыться в рюкзаках в поисках чистого подгузника… Я почувствовал себя лишним посреди этого детского сада, быстро попрощался со всеми и свалил, пока они не успели меня задержать.

Я помнил, что где-то здесь есть небольшой деревянный мост через реку, и довольно скоро нашел его. За мостиком простирался влажный луг, а за ним в тумане угадывалась узкая рощица. Я зашел в нее, и грохот реки сразу почти угас, от него осталось только легкое цверенчание, вроде пения цикад. Меня и раньше это удивляло, потому что река была совсем рядом, метрах в пятидесяти, и она грохотала на перекатах как бешеная. Но эта роща гасила все звуки, а еще она гасила суету и усталость – я это помнил по прошлому разу. Под деревьями бежал небольшой ручей – узкий, не шире полутора метров, с обрывистыми берегами и каменистым дном. Кусты и травы окунали в него свои ветки и листья, а вода всегда была прозрачной, потому что исток этого ручья находился здесь же, в роще. И даже после сильных дождей, когда ледниковая вода Кичкинекола пополнялась сбегавшими с гор потоками и приобретала коричневатый цвет, ручей, выбивавшийся из-под каменной гряды, оставался идеально чистым.

Сейчас все это было окутано темнотой и туманом, и я почти на ощупь поставил палатку под какой-то березой, на месте, которое показалось мне достаточно пологим и не слишком сырым. Я устал, был сыт, и мне не хотелось затеваться с костром. Я зажег примус и вскипятил себе кружку чая с мятой. Еще утром эта мята росла на берегах Еи, а казалось, что с тех пор неделя прошла, не меньше… Я пил чай, глядя на полупрозрачные, изогнутые стволы берез, едва выступавшие из серого сумрака. Их нижние ветки беззвучно плескались в черном ручье, и туман сгущался у их корней. Мир был бесплотным, влажным, дымчатым, он был похож на сон наяву… А потом я забрался в спальник и уснул по-настоящему. Мне снилась степь, и по ней бродили львы, с которыми я находился в сложных взаимоотношениях. Временами я просыпался, потому что под боком у меня торчал острый камень, и вспоминал, что львы уже снились кому-то из моих хороших знакомых и поэтому сон мой очень значим и связывает меня с кем-то любимым. Но с кем именно, я не мог вспомнить.

Про старика Сантьяго я вспомнил только под утро – соловьи и прочие пернатые окончательно разбудили меня часа в четыре. Они пели так, что заглушали собой и ручей, и реку. Было уже почти светло, и туман сгинул, но мир оставался чуть призрачным, серебристым, сиреневатым. Я вылез из палатки и увидел чистейшее небо, и покрытые лесом высоченные горные склоны по обе стороны реки, и Кичкинекольскую подкову с ее скальными вершинами, ледниками и снежниками. Все вокруг было невероятно огромным и величественным. Но стоило опустить голову, и величие исчезало, уступая место какому-то среднерусскому уюту. Я видел маленькие кривые березы, склонившиеся над ручьем, и лужайку, на которой росли цветы всех расцветок и фасонов, и деревянный мостик вдали. Влажная трава серебрилась от росы, и на ней извивался и таял последний клочок тумана. Розовые соцветия иван-чая качались над моей головой, а под ногами желтело море неведомых мне цветов, и какие-то синие ромашки волнами рассыпались по траве, и цветущий чабрец, смятый моими ботинками, пахнул так, что голова кружилась. Вокруг лежали валуны, от маленьких до здоровенных, размером с грузовик, и на сером фоне одного из них старательно алел случайный цветок шиповника. Ручей журчал, и вода в нем была такой чистой, что ее почти не было видно. Только желтоватые камни на дне слегка расплывались и дрожали, и это доказывало, что вода есть и что она течет быстро и весело. Я разделся, тихо матерясь от холода, и плюхнулся на это каменистое ложе. Вода ошпарила меня, я выскочил, и мне сразу стало жарко. Кожа горела, и внутри живота, в районе солнечного сплетения, спиралями двигались волны тепла. Я растерся полотенцем, оделся и собрал немного хвороста. Он был сыроватым, но разгорелся легко. Я вскипятил чай, сделал бутерброды с салом, слегка поджарил их на огне и нарезал помидоры. Я завтракал под оглушительное пение соловьев. Березовые дрова потрескивали и пахли лучше любых ароматических палочек. А еще у меня оставались персики, которые надо было спасать, пока они не пропали, и я спас пять штук.

Я не хотел сворачивать влажную палатку и решил дождаться, пока солнце выйдет из-за гор. Мне было нечего делать, и я отправился гулять по роще. Нашел несколько белых грибов, снова раздул костер и пожарил их, нанизав на палочки с ломтями сала. Это было так вкусно, что я все съел, хотя и не был голодным.

А потом солнце залило мою лужайку, и она сразу высохла, и запах горячих трав и цветов потек к небу. Я просушил палатку, упаковал рюкзак, полюбовался, как белеют на солнце ледники и снежники Кичкинекола, перешел мостик и неспешно двинулся обратно, вниз по течению. Еще один мостик, вчерашняя развилка – и вот я уже шел по грунтовке, ведущей вверх по ущелью Мырды. Сама Мырды грохотала внизу, под обрывом. А вдоль дороги потянулись валуны с бесчисленными табличками. Фамилии, даты жизни… Погиб при восхождении на Далар в таком-то году… Погиб от удара молнии на вершине Чат-Баши… Погиб в трещине ледника Мырды… Это было что-то вроде аллеи памяти для всех, чья жизнь оборвалась в окрестностях Узункола… На некоторых табличках были фотографии, с них смотрели энергичные, умные, открытые лица. Конечно, для такого дела подбирают самые удачные снимки. Но с другой стороны, зайдите на любое кладбище – там родичи тоже выбирают не худшую из фотографий, и все-таки какие унылые рожи смотрят на нас с большинства памятников – надменные, тупые, безжизненные… Здесь было иначе… Я шел, разглядывал те валуны, где еще не было табличек, и думал: «Может, это место для меня? А что, я не против…»

Потом ущелье сменилось долиной, а лес ушел на склоны. Грунтовка закончилась, валуны с табличками тоже закончились. Я шагал по тропе, ведущей вверх, вдоль реки. Река здесь была тихой, прямо-таки равнинной, она разливалась по долине и тихо журчала. Кое-где она вытесняла тропу на крутой склон, усеянный огромными валунами. По таким валунам даже я бы, наверное, не всюду взобрался без снаряжения, и по ним были проложены деревянные лесенки. На склоне горы стоял кош – длинный старый сарай с навесом. Он был весь утыкан какими-то полуистлевшими полочками, кастрюльками, тряпками, ковриками, веревками, железками, конской сбруей… Вдоль наружной стены стояло несколько лавок, устланных овечьими шкурами, и пара столов, а точнее – здоровенных чурбанов, на которых лежали покрытые клеенкой куски фанеры. Все это было довольно грязным и очень живописным. В загоне паслись лошади, оседланный конь был привязан у входа. Вокруг витал запах жареного теста… Я бывал в этом коше и знал его хозяина – он и сейчас сидел у входа, толстый улыбчивый карачаевец, с неизменной сигаретой. Он всегда так сидел – я ни разу не видел его на ногах и без сигареты. Я поздоровался и сел на лавку.

– Давно тебя не было, – сказал хозяин. – Куда идешь?

– На ледник Мырды, потом на перевал Ак-Тюбе и, через Гвандру, в Глобус.

– Далеко собрался. Покушать надо, хорошо покушать. Есть хычины с сыром, есть с картошкой, айран свежий есть…

Он закричал что-то по-карачаевски, и из дверей выбежала женщина в платке. Она сразу подала мне кружку айрана, и я попросил сделать мне четыре хычина с сыром и завернуть с собой. Я не был голоден, но мне не хотелось обижать хозяев. Да и хычины у них всегда были очень вкусными и какими-то нестандартными, как будто они их не на продажу делали, а для себя. Кстати, я однажды у них довольно долго сидел, пережидая дождь, и хозяйка такие же точно хычины готовила для своей семьи. Летом они все живут в коше, здесь же в долине пасутся их стада. А когда сезон заканчивается, люди возвращаются в аул. Не знаю, куда они скот девают, – наверное, хозяин наезжает сюда время от времени и за ним присматривает…

Я ждал, пока испекутся хычины, а хозяйка все подливала мне айран – он у них бесплатно подается, пей сколько влезет. За соседним столиком сидели трое горников – мы разговорились, и я узнал, что они спустились с вершины Актур. Там их изрядно намочили дожди и побил град, а кроме того, у одного из ребят что-то стряслось с коленом и он не мог идти. Поэтому они сильно задержались, у них закончилась еда, и сейчас они наверстывали упущенное…

Я упаковал горячие хычины в клапан рюкзака. Все пожелали мне удачи, хорошей погоды и благополучного возвращения, и я пошел вверх по долине.

Когда идешь от коша вверх вдоль реки Мырды, натыкаешься на множество русел: от тех, которые переходишь по мостику, до тех, в которые нечаянно наступаешь в густой траве. Короче, сплошное болото. Но я люблю эти места. Кое-где с гор сбегают ручьи и водопады, на лугах пасутся лошади, справа видна громада горы Пирамида, а за поворотом открывается вид на ледники.

Я прошел «Нижние Мырдынские ночевки» – здесь река собирается в извилистое, но более или менее цельное русло, на берегах которого можно ставить палатки. На зеленых лужайках сухо и уютно, хотя близкие ледники слегка дышат холодом. Невысокие кривые березы дают тень и хворост, а огромные валуны с пятнами лишайников украшают пейзаж. Река здесь мелкая – это, скорее, ручей, бегущий по камешкам, потому что многочисленные водопады, которые его питают, в основном находятся ниже.

Скоро тропа стала подниматься вверх по правому склону. Цветущая долина закончилась, закончились деревья, остались только кусты рододендрона и высокая трава. Кусты становились все реже, трава все жиже, а внизу под склоном и того не было: там чахлые речные струи прокладывали себе путь по камням и глине. А моя тропа вела все вверх и вверх, туда, где уже и травы почти не осталось – так, ошметки какого-то потертого зеленого коврика. И вот они, «Верхние Мырдынские ночевки», – небольшое плато с россыпями камней и огромными валунами. Здесь нет хвороста и нельзя разжечь костер, а под палаткой, как ее ни поставь, будут щетиниться острые камни. Нельзя сказать, что это удобное место для стоянки, но дальше не будет и такого, поэтому многие остаются тут переночевать перед выходом на ледник или на какую-нибудь вершину. Но зато здесь очень величественно. Если подойти к восточному краю плато, то перед тобой разверзается бездна, в которую справа свешивается край ледника Мырды: из него с грохотом вырывается водопад и падает с огромной высоты. Чуть дальше виднеется второй водопад, а далеко-далеко, на другой стороне гигантского ущелья, вздымаются горы с пятнами снежников. Время от времени оттуда начинает сползать груда снега – она кажется совсем маленькой, но тихий гул или свист, почти ультразвук, проникают в тебя до самых печенок. А потом эта жалкая кучка обрушивается вниз – на дно ущелья или на какую-нибудь скальную полку. И тогда горы вокруг сотрясаются, и все внутри тебя сжимается, и хочется упасть на землю и закрыть голову руками… Не знаю, какое здесь расстояние до другой стороны ущелья – в горах это трудно определять. Наверное, оно немаленькое, метров пятьсот, не меньше, а может, и целый километр. И лавины, которые здесь сходят, это не кучки снега, а гигантские многотонные глыбы, слежавшиеся за лето и умноженные летними снегопадами, которые на такой высоте не редкость… А над всем этим: над плато, над ущельем, над ледниками и снежниками – вздымаются вершины Большого Кавказского хребта…

Я был в этом месте один раз, почти случайно. Мы ходили на Актур и решили заночевать на Нижних Мырдынских, а я один смотался до Верхних – просто посмотреть. Потом я вернулся измотанный, поздно ночью, и мне здорово досталось от руководителя группы… И вот я снова был здесь. Я сбросил рюкзак, подошел к самому обрыву и сел на камень, чтобы как следует все это прочувствовать, прежде чем начать суетиться с палаткой и примусом. Я немного повертел головой и вдруг увидел метрах в ста от себя стадо яков. Они топтались вокруг чего-то цветного, лежащего на земле, а на валуне, прямо над ними, стояла человеческая фигурка. Женская фигурка… Я до того удивился, что не сразу понял, что происходит. Говорят, здесь часто можно встретить людей, а яков – еще чаще. Но людей обычно бывает несколько – только такие сумасшедшие, как я, ходят в одиночку. А одиноких женщин здесь не может быть в принципе. И яки, увидев группу людей, стараются ее обойти – они не такие дураки, чтобы нарываться.

Я вытащил ледоруб и пошел туда, где все это происходило. Яки действительно были не дураки – когда я заорал на них и начал махать ледорубом у них перед носом, они сбились в кучу и стали вяло отходить назад. Только один – с самыми длинными и довольно-таки неприятными рогами – сердито уставился на меня и угрожающе наклонил голову. Наверное, это был самец и вожак – у яков такая длинная шерсть, что не поймешь, какого они пола. Я почти испугался, а потом подумал, что як – это, в сущности, корова, только дикая и мохнатая. Не хватало мне еще бояться коров! Короче, я тоже нагнул голову и пошел на него. Мы смотрели друг другу в глаза, и я махал ледорубом и орал. И я его морально победил – он еще немного на меня посмотрел, а потом развернулся и скипнул куда-то за валун. И все стадо вяло, но послушно последовало за ним. Они отошли метров на пятьдесят и продолжили пастись как ни в чем не бывало. Но победа осталась за мной, и я знал, что они уже не вернутся.

Женщина тем временем слезла с валуна. Она была среднего роста и средних лет. С короткими темно-рыжими кудрями, которые отчаянно трепались на ветру.

– Спасибо, – сказала она, улыбнулась и стала лет на двадцать моложе. – Меня зовут Ирина. – Она протянула мне руку.

– Женька.

– Ты очень вовремя пришел, Женька. Я только вытащила палатку, как эти настырные животные явились и стали меня окружать. Я на них кричала, но без толку. Может, они хотели просто познакомиться, но я не стала рисковать и влезла на камень. И уже мысленно распрощалась с палаткой и рюкзаком – они бы их растоптали в клочья. И тут появился ты… С меня причитается. Вино какой страны ты предпочитаешь в это время дня?

– А какое есть?

– Есть фляжка с остатками массандровского портвейна.

– А это какой страны? – спросил я. Я не хотел ее провоцировать, да и какая мне разница. Но раз уж она сама затронула эту тему. Впрочем, она просто цитировала Булгакова, а я как дурак опять нарывался на политику.

– Оно трехлетней выдержки, – сказала она и снова улыбнулась, – так что вопрос неактуален… Но может, сначала палатки поставим? Или ты дальше пойдешь?

– Я до утра останусь. Потом через ледник Мырды, на Ак-Тюбе. А ты? Ты здесь с кем?

– Я одна. Я завтра обратно в Узункол. А сюда просто посмотреть пришла. Столько слышала про это место.

Ее лицо казалось мне чуть-чуть знакомым, но я не мог понять, где я ее видел.

– А твоя команда сейчас в Узунколе? – спросил я. – Ты вообще куда и откуда?

– Моя команда уже в Ростове. Мы по Кубани сплавлялись. Закончили сплав за Жёлобом, и ребята уехали. А я до Узункола добралась на попутке. Глупо возвращаться, когда рядом такие интересные места. Я заранее пропуск оформила. Переночевала на Нижних Мырдынских. Теперь здесь проведу ночь. А потом хочу на Кичкинекол сходить.

– Ну ты молодец! Слушай, а это твой катамаран кильнулся в Жёлобе?

– Мой. А ты откуда знаешь?

– Я на мосту стоял.

Ирина смутилась и потерла нос.

– Мы очень глупо выглядели, да?

– С чего ты взяла? Такой крутой порог, и вы так здорово шли. Я бы там в жизни не рискнул…

– Да ну, по высокой воде он легко идется, а мы так облажались… Это я не выгребла…

– Не комплексуй. Если бы я там рискнул пройти, хотя бы и неудачно, я бы собой не знаю как гордился… Ну давай палатки ставить, пока яки не вернулись.

Я сходил за рюкзаком, и мы поставили две палатки рядом. Потом я достал свои хычины и помидоры, отдал их Ирине, чтобы она накрывала на стол, а сам пошел за водой. Неподалеку от нашей стоянки из скалы бил родник, он образовывал крохотный водоемчик – не больше метра в диаметре, но глубокий и чистый. Из него сочился ручей и снова пропадал между камнями. Сейчас возле этого водоема паслось небольшое стадо диких серн или козлов – я в них не разбираюсь. Такие изящные копытные бледно-коричневого цвета, с маленькими рожками. Одна серна пила из водоема, и я остановился метрах в десяти, чтобы ее не смущать. Впрочем, как позднее выяснилось, эти животные были не склонны смущаться: они лезли к нам на стол прямо при живых нас и пытались сожрать все, что там лежало, – никакой ледоруб не помогал. Но пока что я деликатно подождал своей очереди, потом набрал воды и поставил котелок на примус – хвороста на такой высоте не бывает, мы ведь уже поднялись тысячи на три метров.

Ирина накрыла стол на плоском камне и еще два камня пристроила рядом вместо табуретов. У нее даже нашлась какая-то тряпочка, исполняющая роль скатерти. Она вытащила из своего рюкзака сыр, копченую колбасу, огурцы, пачку чая, конфеты, печенье, сухари, но я заставил ее большую часть всего этого спрятать. Оставил только чай, конфеты и огурцы – остальное прекрасно могло еще полежать, в отличие от моих хычинов и помидоров. Еще у нее был термос с горячим кофе, заваренным с утра, – примус она не брала, потому что все стоянки, кроме Верхних Мырдынских, планировала на уровне леса.

Мы ужинали, пили чай и кофе и по очереди прихлебывали портвейн из фляжки. Вид вокруг был потрясающий, а потом еще и лавина сошла с противоположного склона. Меня лавиной не удивишь, но Ирина, оказывается, впервые такое видела и просто визжала от восторга. Она увлекалась водным туризмом, а водники высоко в горы не забираются, выше уровня леса им делать нечего – по крайней мере, на Кавказе, – поэтому лавины для них в новинку. Сейчас у Ирины слегка кружилась голова от горной болезни и оттого, что вокруг были ледники и снежники, которые она раньше видела только издали – а теперь они совсем рядом лежали, частично даже ниже нас.

Солнце уже село за гору, и наша сторона ущелья постепенно темнела, но пик Далар на востоке еще был залит оранжевым светом. Мы курили и любовались отражением закатного неба на скалах и снежниках. Ирины кудри просто пылали в этом освещении. Наглые, порыжевшие от заката серны лезли к нам на стол мордами и копытами, стоило на минуту отвернуться, а Ирина смеялась и кормила их сухарями. Потом серны куда-то свалили, а на небо высыпали первые звезды. На такой высоте они обычно огромные, пронзительные и их очень много. Но сегодня полная луна показалась на небе, едва успело стемнеть, поэтому звезд почти не было видно. Зато все вокруг было таким лунным, что казалось, сейчас взлетишь… Я знал, что завтра мне предстоит длинный и трудный переход и что надо ложиться спать, но спать не хотелось. И расставаться тоже не хотелось… Ирина сидела, прислонившись к валуну, и насвистывала Бетховенского «Сурка». Я впервые видел женщину, которая умеет свистеть, – у нее это неплохо получалось.

– Давай сделаем еще чаю, – предложила Ирина.

Мы только что выпили по кружке, не считая вина и кофе, и я подумал, что ей тоже просто не хочется идти в свою палатку. И еще я подумал, что я со своим переходом уж как-нибудь справлюсь, а ей ничего особо трудного завтра не грозит. До Кичкинекола она по-всякому дойдет. А кроме того, она может заночевать в Узунколе… Да где угодно… Нижние Мырдынские вообще находятся в двух часах ходьбы отсюда…

И мы сделали еще чаю и положили в него мяту, которую я собрал на берегах Еи. Я рассказывал Ирине о вершинах, на которых побывал, и о своих автостопных путешествиях. О том, как мы с моей девчонкой ездили на раскопки Трои… О Риме, где мы спали в палатке под мостом Фабричо – самым древним из действующих мостов Вечного города. Он был построен при жизни Юлия Цезаря, и с тех пор его не перестраивали. Мы сидели под этим мостом, смотрели на мутную воду Тибра, и нам казалось, что время остановилось две тысячи лет назад… Я читал Ирине стихи, которые я написал на Форуме, глядя на увенчанный крестом языческий храм, построенный в честь Фаустины – прекрасной и беспутной супруги императора Антонина Пия… А Ирина говорила о горных реках и порогах, о книгах по туризму, которые она пыталась писать и издавать (впрочем, без особого успеха), о друзьях, о муже и взрослом сыне… Ее муж был сейчас в Ростове, и мне, наверное, надо было удивиться, что замужняя женщина сплавляется по Кубани в мужской команде, а потом шатается одна по горам. Но я, честно говоря, не удивился. Потому что я обычно удивляюсь другому – тому, что люди, связавшие свои жизни для счастья и радости, потом лишают друг друга главной составляющей этого счастья – свободы…