Кира

Горы не любят спешки, но в тот день мы шли быстро, подгоняемые прогнозом погоды. Из лагеря выдвинулись затемно. Мороз был легким, но кусачим – гора с самого утра была явно не в духе. Но я все же надеялась, что ее настроение изменится. Все же Аннапурна славилась весьма непредсказуемым нравом.

За ночь схватился лед. Кошки пели на каждом шаге. Между C1 и C2 маршрут делал дугу по вздутому ледовому плато, изборожденному трещинами, через которые были перекинуты лестницы. Шла по ним, сосредоточившись на дыхании. Это помогало заглушить страх. Три шага – вдох, три шага – выдох. Моя жизнь держалась на тонкой верёвке… Но если учесть, что я довольно долго жила, не чувствуя земли под ногами вовсе – это была вполне сносная страховка.

Иногда я оборачивалась и видела Гора. Он же смотрел куда угодно – под ноги, на склон или небо, на резкие линии нависающих над головой карнизов, но стоило мне задержать взгляд на секунду дольше, как он вскидывался и кивал: «Я тут». И этого хватало, чтобы меня подбодрить.

К полудню небо покрылось перьевыми облаками, и поднялся ветер. Мы сделали привал, а затем двинули дальше на пять пятьсот. Здесь небо было значительно ниже. Пока Гор ставил палатку, Ками с ребятами растянули оттяжки, воткнули снежные якоря. Чудилось, что гора что-то тихо напевает себе под нос. Но, конечно, это были едва слышные завывания ветра. Переночевав, мы выпили чаю – есть совсем не хотелось, и пошли дальше. В голове билось: «Пусти и верни. Пусти и верни!». Там, где склон набирал крутизну, я почти перестала слышать вой ветра. Его заглушили звуки дыхания и молитв, идущих прямо из сердца.

C3 встретил нас угольно-синим небом. Шерпы поставили палатки в ложбинке под нависающим бруствером. Снизу, будто зверь во сне, подрагивал ледник. Мы сели на коврики, поужинали леофилами. Гор проверил прогноз. Окно было узкое, но, посоветовавшись с шерпами, мы решили, что оно более чем реальное.

Уже хорошо зная, что на такой высоте не уснешь, я закрыла глаза, даже не пытаясь. Естественно, голову тут же оккупировали всякие ненужные мысли, которые я гнала. А душа до краев наполнилась болью за немцев. Я вновь и вновь мусолила события того дня. Гадала, был ли у Алекса шанс. Винила себя, ругала за это. И так по кругу.

На штурм вышли за два часа до рассвета. На подходе к куполу ветер окончательно стих, и это было хорошо – сил идти против ветра совсем не осталось. Горы окутала торжественная тишина, которую не хотелось нарушать разговорами. Я медленно-медленно сняла перчатку, коснулась снега – тот был сухой, как мука. Гор протянул наш флаг и флаг Германии, который уже побывал со мной на Дхаулагири. Я развернула его над головой. И было плевать, что по этому поводу напишет Магда. Главное, что я нисколько не сомневалась, что поступаю правильно.

Мы сделали несколько снимков, зачекинились и начали спуск. Внизу под ногами клубились облака. Ветер рвал их в клочья и загонял в кулуары. Мы шли в связке с Гором, а в связке впереди шагал Ками с ребятами. До C3 добрались быстро. В палатках оставили лишнее, наполнили термосы, перетянули стропы. Дальше нас ждал переход по косой полке к C2, по тем самым хлипким алюминиевым лестницам, простирающимся над пропастью.

– Кир, плотнее к рельефу, – сказал Гор. – Не спеши.

– Не спешу, – ответила и сама услышала, как в голосе звякнул металл.

Где-то слева пару раз «стреляло» – снежные полки отрывались и осыпались искрящейся пылью. Небо приобрело зловещий металлический цвет. Очки какого-то черта стали потеть, приходилось то и дело их протирать и надевать снова, что было довольно опасно.

– Хочешь, я пойду первым? – голос Гора шёл по верёвке, будто по проводу.

– Нет, все окей.

На подходе к C2 облака расступились. Я на автомате проверяла наст. Один удар – глухо. Второй – звонче. Третий – как хруст стекла. Участок был максимально сложным. Я осторожно встала на очередной «мост». Ступила аккуратно, носком, и сразу поняла, что попала. Лед затрещал, металл взвыл протяжно. А дальше все закрутилось с невероятной скоростью. Меня будто поместили в гребаную центрифугу. Полка хрустнула, как вафля, и я полетела вниз, не успев даже вскрикнуть. Легкие горели. В моменте казалось, что я вообще ничегошеньки не контролирую, но как выяснилось потом, годы тренировок не прошли даром. Я рефлекторно выкинула ледоруб. Впилась кошками в отвесную стену и замерла на рывке. Верёвка врезалась в обвязку, в плечи, в бёдра. Из глаз посыпались искры.

– Кира…

– Я тут.

– Держу тебя! – отозвался сверху Гор, и у меня в груди что-то со щелчком встало на место.

Держит. Господи. Он меня держит!

Я осторожно опустила взгляд и, в ужасе зажмурившись, прижалась к отвесной скале, стиснула до судороги в руке ледоруб. Подо мной зияла самая настоящая ледяная пропасть, дна у которой не было.

– Кира, попробуй подтянуться. Давай, на раз… два… Ещё.

Я слушалась Горского безоговорочно, как неразумный ребенок слушается родителей. Узел скользил, руки дрожали, пальцы сводило. Я поднималась по миллиметру, и каждый следующий миллиметр требовал все больше сил.

– Ещё чуть, – заверил меня Гор. – Ещё шаг – и кромка.

Я подняла голову. Надо мной неровным краем свисал обрубленный край полки, а над ним виднелись темные силуэты Горского и шерпов. Они были так близко… Кажется, когда Миша перегнулся через край, отдавая команды, я могла рассмотреть каждую крапинку на его радужке. Каждую пору на коже. И оттого на меня снизошло удивительное умиротворение. Казалось, спасение так близко! А смерть… Ну какая смерть, боже, когда у меня столько незакрытых гештальтов!

Шерпы закрепляли якорь, но дальше всё застопорилось.

– Верёвки не хватает! – крикнул кто-то из них.

– Что значит «не хватает»?! – Голос Гора хлестнул, как удар кнута.

– Осталось метра три, этого недостаточно!

Я стиснула зубы. Лед подо мной медленно осыпался, таял на солнце, ставшем вдруг таким ярким, а вместе с ним стремительно таяла и надежда на спасение. Меня окатило ледяной волной дрожи. Воздух застрял в легких, причиняя невыносимую боль. Я как будто в один момент разучилась дышать.

– Ками, соедини запасные оттяжки! – скомандовал Гор.

– Мало длины, – отозвался тот. – Я свяжусь с лагерем!

Секунда. Две. Вечность…

Потом рация все же зашипела, и я услышала рваный голос Гора:

– C2, это C3! Нам срочно нужна верёвка! Повторяю: нам нужна веревка, немедленно. Кира провалилась в трещину.

Ответ был почти неразборчивый, но я уловила:

– Вас понял… отправим с шерпой… с такой погодой подъем займет часа два-три.

Что такое пара часов? В обычной жизни – ничего. Здесь – вечность. Лёд гудел. Кисти вибрировали от напряжения. Два-три часа… Уже меньше. Сколько мне осталось?

– Кира… – окликнул меня Горский. – Ты как? Продержишься?

Мне хотелось быть смелой, чтобы он мной гордился… Но, с-с-сука, как же мне было страшно!

– Да… – всхлипнула я. – А вы? Что там с погодой? – взгляд опять невольно сполз вниз – туда, откуда на меня с интересом ребенка пялилась пропасть.

– Погода портится. Но тебе не о чем волноваться. До лагеря здесь всего ничего.

Ага… Было бы сказано.

– Лёд, – прошептала я, – он крошится, Гор.

– Держись за ледоруб. И ни за что его не отпускай, слышишь?

Я кивнула, хотя он не мог этого видеть. Лёд гудел, как струна. Прошло, может, десять минут, может, двадцать – я уже не различала. Но погода явно испортилась. Поднялась такая пурга, что в просвете я уже не могла различить лиц. Температура стремительно падала. Солнце скрылось за тучами. Я не чувствовала ни рук, ни ног. Но не факт, что это было обморожение. Вполне вероятно, что я потеряла чувствительность от напряжения, в котором находилась. Истерика сотрясала тело, а это было опасно, учитывая, что я и так держалась на честном слове. Я цедила воздух, чтобы успокоиться, и каждый вздох давался ценой невыносимой боли.

– Держись! Слышишь меня?! Осталось совсем чуть-чуть!

Я хотела кивнуть, но любое движение отзывалось острой болью в спине. От холодного металла ледоруба немели пальцы. Рука дрожала, но это был мой единственный шанс выжить.

«Пусти и верни обратно, пусти и верни обратно»… – повторяла как мантру, пока не стало так плохо, что даже на мольбы не осталось сил. Я снова посмотрела в глаза зияющей внизу пропасти. Но на этот раз мой взгляд был скорее… любопытным. Осознание, что все прекратится, стоит просто отпустить ледоруб, в какой-то момент стало таким заманчивым… Всего-то и нужно было – разжать потерявшие чувствительность пальцы. Просто их, блин, разжать.

Когда сверху опять послышалась голоса, я пребывала уже в полуобморочном состоянии. Наверное, у меня начинались галлюцинации, потому что среди них мне почудился резкий голос Казиева.

– Ты какого хрена здесь делаешь?

– Принимаю участие в спасательной операции.

– Ты спятил! У тебя же нет акклиматизации.

– Да какая тут высота? Давай, тащи ее… Кира, ты меня слышишь?

Я подняла голову и, кажется, действительно увидела Тимура. Он стоял в паре метров от Гора, весь в снегу, с тросом через плечо.

– Она молчит. Ты уверен, что все хорошо?

– Махова! Ты там, б***ь, живая?!

– Да!

– Тогда готовься! Сейчас потянем!

– Готова, – прохрипела я, потому что даже если это галлюцинация, попытаться выбраться все же стоило. Ухватив сползшую веревку, я просипела:

– Тяни.

Рывок. Второй. Я почувствовала, как тело приподнимается. Подъем усложнялся тем, что мне приходилось передвигать ногами, которые поначалу вообще отказывались меня слушать. Но потом все же процесс сдвинулся с мертвой точки.

– Давай, детка, ещё чуть-чуть!

Прикладывая просто нечеловеческие усилия, я поднялась выше, вонзила ледоруб и почти добралась до края.

И в этот момент всё вокруг загудело. Наст справа под Гором треснул. Миша отшатнулся, успев отползти к левому якорю. А вот Тимур, стоявший ближе к кромке, на миг завис над пропастью. Все происходило будто в слоу-мо.

– Тим! – закричала я, но вместо крика с губ сорвался жалкий звериный хрип. Казиев посмотрел на меня, и в его взгляде было… всё. Тепло, спокойствие, принятие неизбежного и… любовь. А потом ничего не стало. Он просто исчез. То ли крепление не выдержало, то ли страховочный трос оборвался... В полном шоке я уставилась вниз. Боль полоснула грудь. Мое сердце рвануло вниз. За ним. Ломая кости.

Кто-то сверху заорал. Моя веревка натянулась. Я машинально защелкнула карабин и в последнем рывке как-то все же умудрилась выползти наружу. По-пластунски отползла в сторону, дрожа от холода и адреналина. В тот же миг надо мной склонился Горский. Он был весь в снегу, а его загорелое лицо выцвело, став таким же белым...

– У нас есть веревка? – едва ворочая языком, прошептала я.

– Зачем?

– Нужно спуститься…

– Кира, малыш… Ты же понимаешь – это бессмысленно. Там метров двести разлом. Ни единого шанса…

Я зажмурилась. Воздуха не хватило. Хотелось кричать, выть, рвать на себе волосы.

– Нет, – прошептала я. – Нет, нет, нет…

Слёзы замерзали на лице, превращаясь в острые иглы. Я тряслась всем телом, но уже не от холода – от шока.

– Мне очень жаль. Мне правда очень жаль, но нам нужно идти!

Я в ужасе вскрикнула! Как он мог?! У меня начиналась истерика. Шерпы расступились. А Гор присел, схватил меня за лямку обвязки и хорошенько так встряхнул. Я рухнула ему на грудь, не чувствуя ничего, кроме боли.

– Если бы горы забрали меня, этого бы не случилось.

– Не говори ерунды! В его присутствии здесь не было никакой необходимости! Он сам взял на себя ненужные риски. Ясно?!

Гор перекрикивал воющий зверем ветер.

– Я не слышу?! Тебе ясно?!

– Да!

– Тогда вставай и дуй вниз.

Я кивнула. В последний раз посмотрела в глаза разверзнувшейся внизу бездне. Та сыто оскалилась в ответ. Сжав кулаки от бессилия и прикрыв слезящиеся глаза, я поднялась на трясущихся ногах и что есть мочи заорала.

– Тщ-щ-щ… Все-все, его не вернуть, – укачивал меня Горский, оттесняя от края. Я выла, закусив зубами воротник на его комбинезоне. Выла, заставляя себя принять тот факт, что Тимура уже не вернуть… Что уже вообще ничего не вернуть.

Конец первой книги