Он летел на крылатой королеве над льдом и пламенем.

Королева Блаженных Островов даровала игумену Каю свою собственную крылатую Кралю – бездетную королеву Огненных муров. Этот дар был знаком особого расположения Ее Величества – впрочем, Краля ей в любом случае надоела, и она взяла себе из чистохолмского стада новую крылатую нимфу.

Золотую церковь сожгли. Приговоры алхимику Альвару и старосте Чену привели в исполнение: одному отрубили голову, другого повесили. Что до дочери Сокрытых, которую надлежало сбросить в вулкан с крылатого мура, – королева распорядилась, чтобы игумен это сделал собственнолично. Раз один летающий мур у нее, а другой у Кая, уж не ей же заниматься палаческой грязной работой. А еще ей просто хотелось, чтобы он собственными руками предал смерти женщину, которой был околдован, – и чтобы все на это смотрели.

И теперь он летел на крылатой королеве над льдом и пламенем. Над вулканом, в который он сбросил приговоренную, над тлеющими руинами Золотой церкви, над Чистыми Холмами, над разоренным Ведьминым Котлом, накрытым горячим саваном пара, над Зеленым Лугом, над темными заснеженными долинами, над Ледяным Холмом, над штормовым морем.

И куда бы он ни смотрел, перед внутренним его взором было ее лицо. Искаженное не страхом, а восхищением. И последние ее слова звучали в его ушах:

– Как красиво, любимый пастырь. Я никогда не видела вулкан сверху…

Он сделал круг над вулканом, давая ей возможность в первый и последний раз насладиться видом, а потом он обнял ее – так крепко, как только мог, – и сбросил в жадное жерло. Зрители, толпившиеся на Центральном Холме, разразились улюлюканьем, свистом и рукоплесканиями. По большому счету им было не важно, какую из двух сестер казнил Кай. Только он один мог их различить – остальным их сходство казалось полным.

* * *

…Он принес с собой в Кальдеру запах чужого стада и чужую Чудотворную Икону, погасшую и умолкшую. Чей бы лик ни скрывался в иконе, Сатаны или Господа, она больше не желала творить чудеса и отвечать на вопросы.

Мать за время его отсутствия страшно сдала и уже не могла встать с постели.

– Ты успел, мой мальчик, – сказала она. – Я боялась, ты не застанешь меня живой и Боженька от тебя отвернется.

– Я буду молиться за ваше здоровье, матушка…

– За здоровье молиться поздно, – прошелестела Агата. – Я хочу исповедаться, пастырь, чтобы ты отпустил мне грехи. Мою душу тяготит злая тайна.

* * *

Кай вышел из опочивальни матери, взял под уздцы крылатую Кралю и отвел в овраг, выстланный не снегом, а теплой вонючей грязью из-за близости горячих серных источников. Там он снял с нее воротник и шоры. У кальдерской матки в семяприемнике давно уже кончилась сперма. Теперь Краля положит начало новому стаду.

Она тут же отчаянно вгрызлась в опостылевшие ей крылья. Через четверть часа они валялись в грязи, помятые и искромсанные, а Краля вдохновенно, всеми шестью лапами и мощными жвалами, копала себе глубокую яму, чтобы сделать там первую кладку.

Когда нимфа зарылась в грязь по самое брюхо, янтарная ее спина с огрызками крыльев вдруг засияла, как будто освещенная адскими светилами, подобными тем, что игумен видел в логове у Сокрытых.

Кай посмотрел наверх. В свинцово-ртутном небе образовалась прореха пронзительно-небесновидного цвета, с ослепительно сияющим краем. Как будто сам Господь улыбался из этой прорехи игумену – а может быть, Злой Брат, от семени которого Кай был зачат.

Игумен энергично затряс головой, чтобы пробудиться: ведь небо такого цвета бывает только во сне. Ну конечно же, слава Господу, он всего лишь спит и видит кошмар. И не было ни летящего в вулкан девичьего тела, ни этого признания матери, что из двух близнецов бездушным был не тот, кого похоронили с камнем на груди, а именно он… Кай снова помотал головой. Ударил себя по щеке, потом, еще больней, по другой – но морок не уходил.

Слепяще-голубое пятно по-прежнему красовалось на небосводе – как будто небесная портниха скроила первый лоскут Господнего платья.

На темный рукав сутаны упали три пушистых снежинки. Одна была темно-серая. Две другие – светлые. Почти белые.

– И во дни апокалипсиса сон человечества сбудется наяву, – забормотал Кай, – снег состарится и станет белесновиден, а купол мира небесновиден. И сойдет Господь в слепящем сиянии на Блаженные Острова, чтобы дать последний ответ…

Игумен умолк. Бескрылая нимфа сосредоточенно рыла гнездо. Белые снежинки опускались на ее янтарную спину. Господа нигде не было.