– …Этот человек – не алхимик! – загомонили в зале. – Как такое возможно?! Мы все присутствовали на казни! Мы видели, как покатилась голова Альвара!

– Это была не его голова, – спокойно сказал Кай. – Но давайте по порядку. Алхимик Альвар, как известно, изготавливал чудесные зеркала с тончайшей амальгамой. Способ изготовления зеркал алхимик не раскрывал, но старосте Чену удалось выведать этот секрет…

– С вашего позволения, я лишь заботился о Ее Величестве королеве, которая очень любит хорошие зеркала, – с достоинством ответил староста Чен. – Про алхимика Альвара уже ходили дурные слухи, я знал, что ему предстоит явиться перед судом Инквизиции, и не хотел, чтобы он унес с собой в могилу секрет изготовления зеркал, к которым питала пристрастие королева.

– Поэтому ты продал Ее Величеству зеркальный секрет за тысячу золотых.

– Я бескорыстно передал состав амальгамы придворному стеклоделу Ее Величества, а дальше Ее Величество от щедрот своих решила мне заплатить. Признаюсь, я с радостью принял награду, ибо коплю сбережения, чтобы выкупить себе титул, а это стоит огромных денег.

– И когда ты получил деньги и алхимик Альвар стал тебе больше не нужен, ты подбил и безродных, и знатных граждан написать на него доносы и отнес их епископу Свануру, и тот судил Альвара судом Инквизиции и приговорил его к казни. Так ли?

– Алхимик Альвар, про которого вы зачем-то утверждаете, что он жив, был казнен по заслугам. Ваши слова обо мне, пастырь Кай, звучат пристрастно и несправед ливо. Я не понимаю, пастырь, за что ко мне подобное отношение. Все то время, что вы были в Чистых Холмах, я был вашим верным слугой.

– А не ты ли, как и тогда, с алхимиком Альваром, собрал на меня доносы и отнес их епископу Свануру, дабы тот отправил их королеве?

– Это просто оскорбительно!.. – воскликнул староста Чен.

Голос Чена дрожал от негодования, но Хранитель Точных Наук безошибочно определил замаскированный праведным гневом страх. Он знал старосту слишком давно, слишком хорошо. Он был рад, что косоглазый отправится в ад за ним следом.

– Я служил вам верой и правдой, пастырь, а в ответ получил ледяную неблагодарность…

Тяжело дыша и держась за сердце, староста принялся протискиваться между рядами в сторону выхода.

– И куда это ты направился, староста Чен? – окликнул его игумен. – Церемония суда еще не закончена.

– Если позволите, мне необходимо выйти немного подышать воздухом…

– Не позволю, – сухо сказал инквизитор. – Придется тебе пока дышать одним со мной воздухом. Ведь тебе не удалось меня извести, чтобы я не докопался до истины.

– Да Господь с вами, пастырь, что такое вы говорите?! – воскликнул Чен.

– Ты украл у меня синий яд небес, он же цианистый калий, – порошок, который я получил в результате эксперимента с небесновидной краской. Я сначала подумал на стремянного Вана, твоего сына. И решил, что он отравил этим ядом моего мура. Но потом я увидел бледно-голубой след у тебя на пальцах. Типичный след, он остается, если потрогать небесный яд, а потом обычную ржавчину. У пузырька, в котором я хранил цианистый калий, была проржавевшая крышка.

– Пощадите меня, пастырь, ибо я грешен! – Староста бухнулся на колени. – Это я, а не мой сынок отравил вашего мура Обсидиана. Но не вас, не вас, пастырь! Я бы не осмелился убить человека!

– Я уверен, что когда-то ты был хорошим человеком, староста Чен. Ты любил своих детей и их мать, ты заботился о епископе, и ко мне ты поначалу отнесся по-доброму. Зло сжирает душу не сразу, а по кусочку. Разъедает и отравляет ее по капле. Изначально никто не хочет быть подлецом… Встань с колен, безродный Чен, и присядь сюда. – Игумен указал старосте место рядом с сестрами-близнецами и Хранителем Точных Наук.

– Это же… скамья подсудимых… – Староста затравленно уставился на игумена, потом панически обернулся к епископу: – Умоляю, владыка, вступитесь за меня! Ведь я служил вам верой и правдой!

– Ты распространял обо мне грязные сплетни! – взревел епископ. – Ты скрыл от меня секрет создания чудесных зеркал! Ведь это я приказал тебе выведать методику изготовления амальгамы! И это я оплатил покупку подзорной трубы, чтобы ты мог подглядывать за алхимиком! – В уголках епископского рта выступила желтоватая пена. – Ты, негодяй, соврал мне, что ничего не смог разглядеть! А сам за моей спиной продал зеркальный секрет в столицу!

Епископ закашлялся. Потом добавил тихим, тоскливым голосом:

– Ты не слуга мне больше. Мне безразлична твоя судьба.

– Ваше Величество!.. – попытался воззвать к королеве Чен, но та отрезала раздраженно:

– Довольно пререкаться! Из-за тебя мы остановились на самом интересном месте, староста… как тебя? А впрочем, не важно, просто сядь, куда сказано!

– Слушаюсь, Ваше Величество, – убитым голосом сказал Чен.

Он медленно, как коченеющий на холоде мур, добрел до скамьи подсудимых и опустился на свободное место.

– Стража! Свяжите ему руки, как остальным, – велел инквизитор Кай.

Когда приказ был выполнен, игумен снова заговорил:

– Мой мур погиб совсем от другого яда. Обсидиан изранил ноги на Зеленом Лугу, а потом защищал меня от краснушек – шевелящихся грибов, которые разводят Сокрытые. Сначала он ушел на зов матки, а потом вернулся за мной. Краснушки ядовиты, и их яд проник через трещины в его хитиновом слое. Чуть позже я провел эксперимент на личинке, которой твой сын дал имя Пушистик. Я сделал на хитиновом слое Пушистика поверхностный разрез и капнул туда слизью, которую выделяют краснушки. Через пару часов он умер.

– Но это не доказывает, что я покушался на вашу жизнь, пастырь! – проныл староста Чен.

– Ты хочешь еще доказательств, безродный Чен? – вполне миролюбиво уточнил инквизитор. – Ты помнишь, как я горевал на могиле Обсидиана, а ты дал мне лепешку, чтобы я подкрепил ею силы? Я подозревал, что в лепешку ты добавил тот самый яд, который выкрал у меня из кармана. Поэтому я скормил лепешку муру, взятому из муравника взамен моего Обсидиана. Тот мур через два часа пал – это может подтвердить повитуха Эльза, она его видела… В том пузырьке, что ты у меня украл, яда было на донышке – как раз на одну смертельную дозу. И все же из твоих рук я больше не принимал ни еды, ни питья.

Староста Чен молчал. Он выглядел потрясенным – как будто его собственные поступки теперь его изумляли.

– Ну сколько уже можно возиться с этим преступным старостой? Мне хочется слушать дальше – про бездушных людей и ведьм!

Игумен Кай поклонился королеве:

– Конечно, Ваше Величество, я продолжу. В восемьдесят девятый день зимы тысяча шестьсот шестьдесят восьмого года от Рождества Великого Джи в Чистых Холмах повздорили двое друзей: безродный Виктор, тогда еще служивший стремянным, а не могильщиком, и безродный мясник по кличке Хромой. Они не поделили вынесенное на берег бревно…

– Как скучно! – капризным голосом перебила инквизитора королева. – Кого интересуют дрязги безродных? Поведай нам наконец, как же алхимик выжил с отрубленной головой!

– Терпение, Ваше Величество. Именно об этом я сейчас и рассказываю.

«Не слишком почтительно он обращается к королеве, – подумал Хранитель Точных Наук. – Он ходит по краю. Зря он ходит по краю. Одно ее слово – и его казнят вместе с нами всеми. И некому будет тогда спасти мою Герду».

Ее Величество раздраженно сдвинула брови, но ничего в ответ не сказала: уж слишком любопытно ей было узнать, как выжил алхимик с отрубленной головой. Судебное заседание она явно воспринимала как ярмарочную потеху, а инквизитора – как шута. Хранитель слышал, что Ее Величество любила шутов. И позволяла им больше, чем остальным.

– Пока они дрались, – продолжил игумен, – стремянный Виктор орал, что убьет Хромого. А после драки, в которой Хромой одержал победу, Виктор снова повторил угрозу убийством. За дракой наблюдала толпа зевак, так что многие это слышали. В том числе и староста Чен… Тогда-то он и назначил Хромого палачом для предстоявшей казни алхимика. На следующее утро алхимик Альвар с мешком на голове был возведен на плаху. Он вел себя недостойно, неподобающе, визжал, просил о пощаде, брыкался, его пришлось волочить силком. Затем на плаху взошел палач – он был в палаческом капюшоне с прорезями для глаз, но хромоту его узнал всякий. С алхимика за секунду до отсечения головы сорвали мешок. Лицо его было густо залито кровью, что никого, конечно, не удивило: ведь он сопротивлялся исполнению приговора и, естественно, был жестоко избит. Палач замахнулся и отсек приговоренному голову. Она покатилась по черному снегу – залитая кровью, до неузнаваемости опухшая от побоев, обезображенная последней гримасой смерти. Палач опустил топор и, хромая, покинул площадь. Естественно, организатором казни был староста Чен. И он позаботился о том, чтобы палач и приговоренный поменялись местами. Алхимик Альвар, скрыв лицо капюшоном, отрубил хромому палачу голову и ушел безнаказанным, нарочно припадая на одну ногу. Он стал одним из Сокрытых, ибо давно уже имел с ними связь и любил дочь Сокрытых, Герду. Она отвечала ему взаимностью. Когда он обезобразил себе лицо, чтобы являться в город неузнанным под видом иконописца, Герда осталась ему верна.

– Но как же Хромой? – удивилась королева. – Неужели никто не заметил, что он исчез?

– Заметили, конечно. Но кого интересуют дрязги безродных. Все думали, что Виктор его убил – ведь он угрожал! – а тело выбросил в море. На самом же деле Хромого после казни по распоряжению Чена похоронили на Кладбище бездушных под видом алхимика. Я лично произвел эксгумацию и удостоверился в этом. В могиле, которую мне указали как место захоронения бездушного Альвара, в присутствии могильщика Виктора я обнаружил обезглавленное полуразложившееся тело человека с ногами разной длины.

На несколько секунд в Золотой церкви воцарилась полная тишина.

Потом послышались крики:

– Повесить старосту Чена! Казнить пособника Сатаны!

Чен зажмурился и прикрыл связанными руками лицо – как будто если он не будет видеть толпу, для толпы он тоже сделается невидим.

– Зачем же староста помогал алхимику Альвару? – спросила королева, когда крики утихли.

– Мудрейший вопрос, Ваше Величество! – воскликнул игумен. – Дело в том, что алхимик Альвар накануне казни предложил старосте Чену в обмен на свою жизнь нечто очень ценное, и Чен согласился, ибо это сулило такое богатство, что со временем он мог бы выкупить титул, жениться на служанке Лее, которую любил вполне искренне, и забрать из приюта детей, которых и поныне любит всем сердцем.

– И что же предложил старосте Альвар? – В голосе королевы звучал азарт. – Наверное, золото?

– Прекрасная версия! – поддержал ее Кай. – И практически верная. Алхимик обещал регулярно предоставлять старосте Чену золотую краску – и выполнил обещание. Расскажи нам, алхимик Альвар, сколько денег ты брал со старосты Чена за свою золотую краску?

– Я не брал со старосты ничего, – ответил алхимик.

– А теперь признайся, староста Чен, сколько денег ты брал с епископа Сванура, желавшего позолотить стены церкви, а потом и собственной спальни?

– Этот негодяй брал с меня сто пятнадцать монет за каждое ведерко золотой краски! – не дожидаясь ответа старосты, выкрикнул из зала разъяренный епископ. – Он утверждал, что ровно столько просит иконописец! А я, дурак, еще и считал, что для меня это выгодная сделка, ведь на Черном рынке такое ведерко стоит двести монет!

– С меня он взял всего по сто монет за ведерко, чтобы я могла позолотить свою молельню со скидкой! – Ее Величество захохотала и сквозь смех продолжила: – Я хочу, чтобы старосту… как его?.. не сразу казнили, а сначала избили плетками!.. А кстати, насчет золота, – добавила она, отсмеявшись. – Я слышала, что у Сокрытых в этих их подземельях сколько угодно золота. Но это дурное, проклятое золото. Ты видел их дурное золото, пастырь?

– Да, моя королева, – ответил Кай.

…моя королева…

Нет, каков подхалим. У Альвара зубы сводило от отвращения. Еще чуть-чуть, и этот игумен станет ее очередным придворным шутом.

– А кстати, как ты нашел этих Сокрытых, пастырь? – спросила Ее Величество.

– Когда я понял, что староста якшается с сыном Сокрытых – тогда я еще думал, что иконописец – это брат-близнец Альвара, а не сам Альвар, – я несколько раз пытался за старостой проследить, чтобы найти дорогу к их логову. Но он был весьма осторожен и не вывел меня к Сокрытым. Однако я заметил, что хитин на лапах его мура позеленел и потрескался. Я выяснил, что такое бывает, если мур прошел по оливиновой глине, смешанной с серой. Такая почва в Чистых Холмах есть в единственном месте – и это Зеленый Луг. Туда я и направился на собственном муре, и там я нашел замаскированную магическую шкатулку. Если покрутить у шкатулки ручку, то будет молния и подземный звон колокольный, а после этого откроется вход в подземелье Сокрытых… Я плохо поступил, поехав туда на собственном муре. Мой Обси обжег свои ноги, и на них появились раны…

Пока игумен рассказывал про магическую шкатулку, королева завороженно слушала эту сказку, но как только он переключился на мура с израненными ногами, сразу же заскучала.

– Давай-ка, пастырь, рассказывай историю дальше – кто наслал на Чистые Холмы порчу?

– Терпение, Ваше Величество. Скоро я все раскрою… Итак, время шло. Чен преуспевал, продавая краску, которая доставалась ему бесплатно, – недаром он говорил, что после казни алхимика дела пошли в гору. Портниха Анна тоже преуспевала, продавая небесновидные платья, – даже сама королева купила себе такое! А летом происходит событие, после которого епископ начинает подозревать, что портниха – ведьма. Он встречает ее на Кладбище бездушных и чует, что Анна – в течке, хотя совсем не сезон. Влекомый течным запахом Анны, он пытается овладеть ею…

– Неправда! Я просто хотел проверить, как такое возможно!

– …Влекомый запахом течки, епископ задирает подол платья Анны, дабы проверить, как такое возможно, однако же Анна начинает сопротивляться. Тогда епископ бьет ее камнем в лицо и рассекает губы и бровь. Тем же вечером епископ встречает Анну еще раз, и на лице ее нет ни малейших следов побоев, а как мы все знаем, очень быстрая регенерация – признак ведьмы. С разбитым лицом, а потом с абсолютно зажившим ее видит также и староста. И, более того, избитая Анна становится случайной свидетельницей получения старостой краски от иконописца и слышит, как Чен называет иконописца его истинным именем – Альвар. Староста опасается, что Анна распустит сплетни. Вот только это – не Анна… Скажи суду Инквизиции, Герда, дочь Сокрытых, зачем ты приходила в тот день на кладбище?

– В тот день я узнала, что у нас была еще третья сестра, умерщвленная во младенчестве, – не глядя на Кая, бесцветным голосом ответила Герда. – Я пришла на ее могилу в знак скорби.

– Ты действительно была в течке?

– Да, пастырь. Мой цикл не синхронизирован с женщинами Чистых Холмов.

– Она и сейчас течет! – плотоядно крикнул из первого ряда Кир. – Ведьма течет, когда хочет!

– За что епископ Сванур на тебя разозлился? – проигнорировав реплику из зала, продолжил Кай.

– Он хотел взять меня силой. Он засунул мне в рот свой вонючий язык…

– Лжешь, ведьма! – выкрикнул Сванур и тут же закашлялся.

– …и я его за этот язык укусила. Тогда он меня избил. А потом взял силой.

Алхимику показалось, что голова его стала такой горячей, как будто короста, застывшая жуткой маской, сейчас расплавится и стечет и под ней откроется его истинное лицо.

…а потом взял силой…

Об этом она раньше не говорила. Лишь только о том, что епископ ее ударил. Но если он ее изнасиловал, тогда, выходит, младеница, родившаяся полгода спустя, могла быть не от него, Альвара, а от Сванура… Алхимик с ненавистью взглянул на епископа. Тот заходился от кашля, напрасно пытаясь что-нибудь возразить. По залу между тем уже бежал шепоток:

– Сношался… Епископ сношался с ведьмой…

– Что было дальше, Герда? – спросил ее инквизитор.

Лицо его было красным, как будто он мечтал сделать то же, что сделал Сванур, и стыдился, что Господу известны все его мысли.

– С могилы сестры я должна была сразу вернуться в убежище Сокрытых, но после того, что сделал со мной епископ, мне было так плохо, что я захотела увидеть Альвара. Я направилась на Черный рынок, где он в этот день должен был торговать иконками. Однако на полдороге к Черному рынку я встретила его вместе с Ченом. Я слышала, как староста называл его истинным именем – Альвар.

– Итак, в тот день и епископ, и староста видели обеих сестер – но сами об этом не знали. Епископ пришел к выводу, что Анна бездушна, а Чен горячо его поддержал, ибо убоялся, что Анна расскажет кому-нибудь об услышанном. Однако родовитые граждане тогда вступились за Анну – уж очень им нравились небесновидные платья, которые портниха им шила. Они утверждали, что Анна наверняка просто замазала кожу пепельной пудрой, вот раны и стали на лице незаметны. Епископ не захотел портить отношения со знатью Чистых Холмов и до поры оставил Анну в покое. Однако в начале зимы родовитые граждане, покупавшие наряды у Анны, стали сильно хворать – и епископ снова вернулся к теме ее бездушия. На этот раз со Свануром спорить никто не стал. Тем более что Анну видели с новорожденным младенцем, а зимних младенцев, как известно, в Чистых Холмах не бывает. Конечно, это опять была никакая не Анна… Зачем ты явилась в церковь с младенцем, Герда?

– Хотела, чтобы он прикоснулся к иконе Святой Кормилицы, – тихо сказала Герда.

– Итак, все согласились, что Анна наслала на Чистые Холмы порчу. Портниху арестовали, но приговорить ее как ведьму епископ не успел, ибо из-за порчи ему отказали руки, и он не мог удержать иконку. Тогда по наущению Чена, который хотел как можно быстрей расправиться с Анной, пока она не сболтнула лишнего, епископ призвал меня. И я пошел по ложному небесновидному следу. Алхимик же Альвар, представлявшийся иконописцем, постарался укрепить меня в этой мысли. Он подсказал мне, как выделить яд из голубой краски, чтобы я не сомневался в виновности Анны. Не так ли, Альвар?

– Ты хотел моей сестре зла? – ошеломленно шепнула Герда.

Он мог бы ответить «нет». Мог бы отрицать. Ведь кроме ее любви ему терять нечего. Но разве его спасут эти несколько лишних минут, в течение которых она все еще будет считать его порядочным человеком? Ведь он ее неминуемо потеряет. Не следует малодушничать. И Альвар ответил – сразу и Герде, и инквизитору:

– Да, все так.

Глаза ее стали темными, как радиоактивный порченый снег, – а потом она отвернулась. Он знал, что она отвернулась от него навсегда. И что до самой смерти, которая придет к нему, как он надеялся, очень скоро, она больше на него не посмотрит.

– Все ясно! – севшим голосом произнесла королева; ее опять замутило. – Алхимик подставил Анну, чтобы сбить Инквизицию со следа, ведшего к Герде. Ведь это не Анна, а Герда наслала порчу. А он эту Сокрытую выгораживал.

– На этот раз вы не угадали, Ваше Величество. Порчу наслала не Герда. Однако вы не знаете еще одного обстоятельства. Уверен, когда оно вам станет известно, вы сделаете правильный вывод.

– У меня был утомительный перелет, и теперь мне нехорошо, – сказала Блаженная королева; на лбу ее, несмотря на прохладу церкви, проступила испарина. – У меня пропало настроение разгадывать дурацкие загадки, игумен. Давай-ка быстро приговори их всех к казни, и дело с кон… цом… – Последнее слово Ее Величества утонуло в отрыжке и кашле.

– У меня есть чудесные пилюли от кашля и тошноты, – инквизитор подошел к королевской ложе и протянул ей лекарство, – положите под язык, и дурнота мгновенно пройдет.

Королева взяла пилюлю.

– Ваше Величество… Не делай… те этого!.. – с трудом выдавил епископ Сванур, сам заходившийся в кашле. – Этот человек… ненормальный… кто-то должен… сначала… по… пробовать то, чт… что он вам… дает…

– И то верно. Вот вы и попробуйте пилюлю, епископ, – раздраженно произнесла королева.

– Но… Ваше…

– Никаких «но». Это королевский приказ.

Старческой дрожащей рукой епископ взял у Кая пилюлю и сунул в рот. Алхимик Альвар оглядел прихожан. Как же жадно все эти люди смотрят на Сванура. Как возбужденно жаждут его мучительной смерти. И вовсе не потому, что ненавидят его, как он, Альвар. А просто для них человеческая погибель – одно из лучших зрелищ и развлечений. Они безнадежны – как муры, отведавшие человеческой крови.

Через полминуты спазматический кашель епископа заметно ослаб. А через минуту практически прекратился.

– Как вы чувствуете себя, владыка? – сухо поинтересовался игумен Кай.

– Гораздо лучше, – с изумлением констатировал Сванур.

– Дай мне. – Королева требовательно раскрыла ладонь.

Кай вложил пилюлю в руку Ее Величества, и она сразу сунула ее под язык.

Через минуту на ее лицо вернулся румянец.

– Что ты, пастырь, там говорил про какое-то еще обстоятельство? – спросила она задорно. – Мне уже опять интересно.

– Да, моя королева. Вот что я хотел рассказать. Единственный ключ от камер заключенных – Герды, иконописца-алхимика и Себастьяна, Хранителя Электрии, – был у меня. Все двое суток, что прошли с момента ареста Сокрытых, они содержались в условиях строгой секретности. Я лично приносил им лишайниковые лепешки. А талая вода для питья поступала по желобам. За день до суда Чен как бы между прочим спросил меня, в какой из камер держат иконописца. Я назвал ему камеру. Попасть туда староста не мог, однако он прекрасно знал расположение желобов и точно представлял, какой из них ведет в названную мной камеру. Я подозревал, что староста захочет до суда избавиться от алхимика, и думал, что он по обыкновению использует яд – добавит его в растапливаемый над желобом лед. Поэтому я принес обитателю камеры чистую воду и наказал растопленную не пить. Однако староста Чен оказался хитрее и использовал вовсе не яд. В растапливаемый лед он добавил выжимку феромонов кальдерского мура.

– Как можно отравить человека феромонами мура? – недоверчиво вздернула бровь Блаженная.

– Вы правы, моя королева: совершенно никак…

Альвар чуть заметно дернул уголком губ – у него это означало улыбку. Далеко пойдет этот пастырь. Обращается только лишь к королеве, как будто других она затмевает. Тонко льстит. Подчеркивает ее интеллект. Поймал Ее Величество на крючок.

– …Это было не отравление. Будучи умен и коварен, Чен придумал, как извести иконописца иначе. Дело в том, что при захвате Ведьминого Котла староста пронес в убежище Сокрытых выжимки феромонов чужих, нечистохолмских стад. Это было частью плана захвата, который я разработал. Феромоны чужаков призваны были возбудить и привести в ярость чистохолмских муров-копателей, дабы те за короткое время прорыли траншеи в подземелье Сокрытых. По наущению отца стремянный Ван после захвата соврал мне, что два мура-копателя погибли в завалах. Однако на самом деле они их спрятали – привязали, наверное, где-то в скалах.

– Мой сын тут ни при чем! – срывающимся голосом возразил Чен. – Он ничего не знал! Я отвел их в скалы один!..

– …А минувшей ночью староста их отпустил, – не обращая внимания на слова Чена, продолжил игумен. – И они, конечно, пошли на вражеский запах. Прорыли траншею в камеру пленника – и растерзали его на части. Только вот пленником оказался не алхимик, а несчастный Себастьян. Ибо я нарочно указал старосте неверную камеру.

Кай сделал короткую паузу – чтобы зрители, особенно королева, осознали услышанное, – и тут же продолжил:

– Как вы думаете, моя королева, почему для Чена было так важно устранить алхимика Альвара? Почему Чен так страстно хотел, чтобы алхимик молчал?

Альвар прикрыл свой здоровый глаз. У второго глаза, от которого осталась только узкая слезящаяся щель, не было ни век, ни ресниц, и алхимик был обречен смотреть им на мир всегда не мигая. Даже во сне – как мур.

– Ну, понятно зачем, – самодовольно ответила королева. – Из-за краски, которую Чен получал бесплатно, а продавал по сто монет за ведро.

– Да, моя королева, вы, как всегда, правы. Все дело в краске!

Немигающим мурьим глазом Альвар увидел, что у игумена идет носом кровь и тот утирает ее ладонью. Щеки, рот и подбородок инквизитора были в крови – словно он только что кого-то загрыз и попробовал человечины. Что за дикая театральщина? Отчего игумен сам не принял пилюлю? В день ареста Альвар отдал Каю три штуки. Одна досталась королеве, другая Свануру, но третья… Алхимик взглянул на Герду. Она выглядела куда лучше, чем бледная, покрывшаяся испариной Анна.

– А теперь вернемся к началу, – зажимая кровоточащий нос рукой, произнес игумен. – К самой первой версии ядовитой краски. Эта версия на самом деле верна. С той лишь разницей, что ядовита не небесновидная краска, а другая. Совсем другая. Расскажи нам, алхимик Альвар, из чего ты изготавливал краску, которую бесплатно отдавал старосте. Золотую краску, которой покрыты стены Золотой церкви, а также стены опочивальни епископа Сванура и молельни Ее Величества королевы?

Час настал. И Альвар заговорил:

– В этой краске золота вообще нет. Я изготавливал ее из двух компонентов. Первый – это аурипигмент, который я добывал из вулканических отложений. Аурипигмент обычно имеет цвет от лимонно-желтого до оранжево-золотистого.

– Что собой представляет аурипигмент?

– Это сульфид трехвалентного… Нет, вы так не поймете. Скажу иначе: аурипигмент содержит мышьяк.

– Мышьяк… мышьяк!.. – взволнованным эхом стали повторять за ним прихожане.

– А второй компонент – это выжимка из слизи краснушек, шевелящихся ядовитых грибов. За счет их слизи в дневное время краска приобретает богатый золотой блеск, а по ночам от нее исходит красноватое свечение.

– Вот что я имел в виду, – ввернул Кай, – когда сказал, что видел дурное золото Сокрытых. Эти грибы светились подобно красному золоту.

– Багровые отблески ада!.. – ошеломленно воскликнул епископ. – Я же видел, как светятся мои стены. Но я думал, это Сатана меня искушает…

– Это радиоизлучение, – сказал Альвар. – Но вы не поймете. В общем, краска весьма токсична. Поскольку мне приходилось много с этой краской работать, я создал противоядие, антидот. Игумен изъял у меня пилюли во время ареста. Одну приняла королева, другую – епископ Сванур.

– Что происходит с человеком, у которого нет антидота?

– У краски накопительный эффект. Она убивает не сразу, но постепенно. Симптомы: тошнота, обезвоживание, головные боли, возможны парестезии и паралич, так как выжимка грибов обладает нейротоксичностью. Чем дольше человек находится рядом с ней, тем хуже ему становится. А если уж краской покрыты стены опочивальни… – Алхимик не стал заканчивать фразу.

– Вот почему на безродных так называемая порча не действовала. Не потому, что у них в домах не было небесновидных нарядов. А потому, что они не имеют права ходить в Золотую церковь. И уж тем более не могут покрыть свои каморки золотой краской. Те люди, которые позволяли себе покупку небесновидных нарядов, принадлежали к знатным родам. А знать предпочитает молиться, окружив себя золотом. Даже ваши священные плоды, которым до́лжно быть символами скромности, веры и благочестия, – даже они покрыты проклятым золотом. Всякий раз, когда я прикладывался губами к Священному яблоку… – Кай воздел в окровавленной руке золоченый плод, – мне становилось худо.

В зале поднялся гомон, но Кай продолжил, возвысив голос:

– Путь к спасению прост. Взять хотя бы пример с двумя родовитыми дамами, отлученными от Золотой церкви за хранение небесновидных нарядов. Та из них, что подчинилась запрету, быстро пошла на поправку. А другая – Клавдия из Рода Охотников – тайно молилась здесь по ночам и теперь пребывает в могиле. Эту церковь нужно спалить!

Прихожане повскакивали с мест и, расталкивая друг друга, панически бросились к выходу. Альвар мрачно на них смотрел – только чтобы не видеть искаженного разочарованием и тоской лица Герды, только что узнавшей, что он методично отравлял целое поселение. Что отправил на тот свет десятки людей. Он, Хранитель Точных Наук, сын Сокрытых, борец за человечность и просвещение. Зло сжирает душу не сразу, а по кусочку. Изначально никто не хочет быть убийцей и негодяем. Зло разъело его душу по капле кислотой негодования, ненависти и гнева. Он не смог бы точно сказать, в какой момент из хорошего человека превратился в бездушного монстра. Но сейчас он был монстром – и он ненавидел. Не только Сванура. Всех.

Всех, кто был в этой церкви, за исключением Герды. Он смотрел, как тупое стадо ломится к двери. Как же долго до них доходило, что здесь опасно. А теперь они самозабвенно давят и топчут друг друга. Под напором толпы одни беспомощно валятся на каменный пол, а другие наступают на них ногами.