Жалко было эту глупую, немытую, юную девку, которая боялась воды и верила в чудовищ с голубой кровью. На допросе Кай пришел к выводу, что она, скорее всего, не бездушна. Оставалось найти доказательство, что служанка – не ведьма, а просто воровка. Например, отыскать человека, который купил у Леи на Черном рынке небесновидное платье.

Кай поставил подпись на протоколе допроса и вышел из пыточной. Окружавшие деревню холмы напоминали силуэты покойников под тяжелым саваном ночи. Этот саван в преддверии утра уже слегка выцвел – словно кто-то поместил его в воду, и пигмент непроглядной тьмы вымывался, уступая место пепельной хмари, которая воцарится здесь днем.

Кай зажег на сигнальной башне костер и увидел, как стремянный подъезжает к мосту над выгребной ямой. Брюхо мурихи, которую оседлал Виктор, волочилось по сугробам, помечая путь позора для старосты Чена. Чена тоже было жаль – такого преданного, дотошного, церемонного. Шанс, что Обси завтра не сбросит его в нечистоты, – один из тысячи.

Когда Виктор скрылся из виду, Кай спустился от башни к выгребной яме, гнойной язвой разъевшей почву и снег у подножия двух соседних холмов. Он шагал по проложенной мурихой сигнальной тропе, ведшей к каменному мосту, перекинутому над кратером язвы от склона к склону. Дышал через рот, но даже так, поверхностью языка, ощущал нестерпимый запах: феромоны голодного мура, смешанные с вонью человеческих экскрементов. Не дойдя до моста пару метров, игумен свернул с тропы вправо, и его стошнило в сугроб у кромки выгребной ямы. Стало лучше. Он поднял горстку черного снега и вытер рот. Отошел на пару шагов, помочился. Окончательно полегчало. А вот Чену, обреченному голышом упасть в эту яму, так быстро не полегчает. Если он вообще найдет в себе силы из нее выбраться.

Отсчитав два часа с момента, как был зажжен костер на сигнальной башне, Кай пришел на пристань. Явившийся на зов паромщик как раз причаливал.

– Что, обратно тебя переправить, святой отец?

– Пастырь, – поправил Кай.

– Поздравляю с повышением! Так обратно, пастырь?

– Нет. Я призвал тебя по другому делу.

– Так… какое ж ко мне может быть дело, кроме как переправа?

– Я жениться надумал. – Кай покраснел.

– Это ж надо как хорошо жизнь-то складывается! – восхитился паромщик. – И кто женушка, пастырь? Кто избранница? Молодая? Красивая?

Кай замялся, пытаясь представить «женушку», которую он мог бы себе избрать. За последние дни он встретил в Чистых Холмах немало женщин – и безродных, и знатных, и при этом ни одна, несмотря на течку, не возбудила в нем ни малейшего интереса или желания. Дома, в Кальдере, дела обстояли так же. У безродных взгляд был пустой и покорный, у знатных – пустой и высокомерный. Иногда ему казалось, что глаза этих женщин напоминают темные окна заброшенного муравника, и, если заглянуть в них, увидишь бесцельно доживающих свой век рабочих и нянек, которых покинула королева.

Дело было, конечно, не только в глазах. Кай не мог выносить, как женщины пахнут. И если безродные просто годами не мылись, знатные дамы еще и маскировали запах грязного тела всевозможными благовониями, и эта упрятанная под слоем ароматической пудры, потаенная вонь представлялась Каю еще более отвратительной и отталкивающей. Пару раз он пытался заставить себя сношаться с безродными девушками – одна была ткачихой, другая кухаркой, – однако не преуспел и в обоих случаях позорно сбежал из их провонявших потом и слизью постелей, так и не оставив в течных женщинах свое семя.

Каждую зиму, начиная с одиннадцатой зимы Кая, мать приносила ему на рассмотрение перечень невест из знатных родов. Он поначалу честно встречался с каждой, прежде чем вычеркнуть имя из списка. Позже стал просто перечеркивать все имена крест-накрест, не глядя. Матери, чтобы не расстраивалась, объяснял свое безбрачие и воздержание в ключе романтическом: он, мол, пока не встретил «свою единственную», «ту самую». Мать сначала верила, потом перестала. «Ты – женоненавистник, – постановила она. – В женщинах тебе видятся одни недостатки». Кай попытался ей объяснить, что женские недостатки вызывают в нем не ненависть, а брезгливость, но мать его прервала: «Это не у них недостатки, а у тебя. Очень большой недостаток. Неспособность любить. Вот и меня ты не любишь, а оттого лишаешь надежды на старости лет покачать в колыбели внука».

– …Женушка молодая, красивая, – эхом повторил за паромщиком Кай, так и не нарисовав в воображении сколь бы то ни было детализированную избранницу, а, как всегда, ограничившись расплывчатым силуэтом, скромно мелькнувшим на периферии зрения.

Впрочем, собеседник таким ответом вполне удовлетворился:

– Молодец, пастырь! Значит, меня позвал, чтобы я тебе продал рыбу для праздничного стола? – Он сдвинул крышку с покрытого ржавчиной чана, и над причалом разнесся густой и едкий запах тухлятины, всплывшей со дна и выловленной паромщиком.

– Рыбы не надо, закрой! – поморщился Кай. – Я хочу купить своей женушке платье.

– Платье? – Паромщик насторожился.

– Помнишь, по дороге сюда ты мне предлагал? Платье, такое красивое, что носила бы сама Блаженная королева. Такое бы моей женушке подошло.

– Вы уж извиняйте. – Паромщик почесал нос. – Я это платье в море вчера утопил, пастырь.

Мура, когда он в тревоге, выдают дрожащие усики, а человека, когда он врет, – руки. Кай уже не раз замечал, что лжецы касаются пальцами носа. Делая вид, что их беспокоит зуд в районе ноздрей, видимо, пытаются скрыть свой изначальный, истинный жест, а именно – попытку заслонить рукой рот, чтобы помешать самим себе исторгнуть наружу ложь, ибо Господь задумал нас бесхитростными и искренними.

– Как же ты утопил такое чудное платье? – запричитал Кай. – Ветер его, что ли, сдул? Неужели оно выпало за борт?

– Вы меня испытываете, да, пастырь? – угрюмо буркнул паромщик. – Я его утопил, ибо оно было небесновидным. – Он снова принялся тереть нос. – Это я только вчера узнал, что небесновидные платья – порченые. Я его когда покупал, про это еще не знал.

– Жаль, очень жаль, что ты уничтожил платье! – сокрушенно воскликнул Кай и даже заломил руки. Он, конечно, несколько переигрывал, однако и паромщик оказался донельзя наивным зрителем – фактически как дитя, а в детских спектаклях принято переигрывать. – Я как игумен был властен снять с него ведьмину порчу! Я так хотел подарить его своей красивой молодой женушке! Я за него собирался дать тебе семь золотых монет!

Лодочник запыхтел, и на его физиономии отобразилась забавная смесь растерянности и жадности.

– Я даже десять дал бы! – добил его Кай.

– Дай-ка я посмотрю в лодке, пастырь. Вдруг, грешным делом, я перепутал и в море выбросил что-то другое, а платье как раз оставил? Я человек рассеянный, со мной такое бывает…

Паромщик дрожащими руками принялся перебирать тюки под задним сиденьем лодки и довольно быстро выудил из груды тряпья искомое. Платье такого цвета, какой бывает только во сне.

Игумен отдал паромщику десять монет, взял платье и на внутренней стороне воротничка обнаружил заветную монограмму: Ю Л Л. Юлфа из рода Ледяных Лордов.

* * *

Кай успел подняться на смотровую площадку как раз к началу позорной гонки. Возбужденно прядая усиками-антеннами, растянувшись в цепочку, табун спускался по склону, неотступно и четко придерживаясь феромонного следа. С ночи запах подвыветрился и, оставшись очевидным для муров, людям стал недоступен. Толпа зрителей, не менее возбужденная, чем табун, наблюдала за «честным» испытанием Чена: если он упадет в нечистоты – станет самым презираемым жителем Чистых Холмов. Если нет – вернет расположение епископа Сванура и останется старостой, ибо сам Великий Джи счел, что он не заслуживает позора.

Обси шел в середине строя, как и все остальные муры, низко опустив голову и принюхиваясь к тропе. Он был так сосредоточен на феромонном следе, что практически не обращал внимания на наличие седока, хотя обычно никого, кроме Кая, в седле не терпел. Да к тому же Чен еще и был обнажен, а значит, Обси не мог не чуять запах чужого тела. Тем не менее он не пытался взбрыкнуть или встать на дыбы, а в едином ритме со всем табуном направлялся к мосту.

…на самом деле он просто часть механизма…

Ничего не получится. На что Кай вообще рассчитывал? Староста обречен на позор.

Голый Чен на спине у черного мура, бегущего по черному снегу, был похож на белесую личинку, похищенную из вражеского муравника. Над такой личинкой полагалось как следует надругаться, а потом оставить на видном месте в знак устрашения.

За два метра до моста Обсидиан внезапно замедлил шаг, а потом и вовсе остановился. Мур, который шел за ним следом, встал на дыбы; все, кто были в хвосте, заметно заволновались.

Значит, Обси все же отреагировал на запах хозяина. Содержимое желудка. Моча. Пахучие метки, оставленные для него человеком, к которому он привязан. Мур застыл на своем невидимом перепутье, не в силах принять решение. Левый усик, трепеща, простирался вслед за товарищами, что шагали вниз головой по мосту, по феромонному следу. Правый робко тянулся в том направлении, где пахло хозяином. Кай сжал зубы и мысленно взмолился Господу, чтобы тот даровал его муру свободу воли.

Обси резко встряхнулся, чуть не выбросив старосту из седла, и наконец сделал выбор – не заходя на мост, свернул вправо. Мур, который шел позади него, недоуменно топтался на месте.

Это была победа. Кай с шумом выдохнул воздух – оказалось, он вовсе забыл дышать. Да, победа. Самым важным было сманить Обсидиана с тропы. Дальше можно его просто позвать.

– Обси, мальчик, давай ко мне! – во весь голос крикнул игумен.

Оба усика метнулись в сторону Кая. Обси сделал крутой вираж и ринулся вверх по склону холма к смотровой площадке. Кай выбрался из толпы и направился вниз, навстречу. Доскакав до хозяина, мур поднялся на дыбы и вытряхнул голого старосту из седла, как бы освобождая место тому, кому оно принадлежало по праву. Кай погладил мура по голове и склонился над Ченом. Тот лежал на черном снегу, скрючившись, как больная личинка, и плакал.

– Все закончилось. – Игумен поднял старосту на ноги и укутал его в свой плащ. – Все будет хорошо. Ты не достоин позора.

Из толпы донеслись возбужденные возгласы:

– Карусель! Карусель!

Кай сначала подумал, что зрители таким образом выражают свое недовольство слишком рано завершившимся развлечением и требуют в качестве компенсации новый аттракцион. Лишь когда мимо них вниз по склону пронесся стремянный со всклокоченной бородой, лишь когда он проорал: «Мур никогда не сходит с тропы! Это ведьмин мур! Он навлек на стадо проклятье!», лишь когда помимо выкриков «карусель» из толпы послышалось слово «смерть», Кай, до сей поры сосредоточенный исключительно на Обси и Чене, обернулся и посмотрел, что происходило внизу.

Половина табуна – все те муры, что следовали за Обси, – исступленно наматывали круги у кромки выгребной ямы, то сходя с изначального феромонного маршрута, то снова на него возвращаясь – лишь затем, чтобы снова свернуть направо за два метра до въезда на мост, и еще раз направо, и обратно на тропу, и так бесконечно.

Круги смерти. Карусель смерти. Хоровод смерти. Муроворот. Безнадежно – как это ни назови. Кай ни разу в жизни такого еще не видел, но природу феномена прекрасно знал.

Когда стадо берет феромонный след, иногда – крайне редко – кто-то из муров сходит с тропы. Так бывает, если след уже начал выветриваться, а бежавшие впереди поленились его освежить, и мур его потерял. Или если мур болен, и у него сбоят усики. Или если мур почуял угрозу. Или еду. Мур решает проложить свой собственный короткий маршрут, обильно сдобренный феромонами.

Иногда – крайне редко – подчинясь зову этих пахучих, свежих следов, за сошедшим с пути сородичем следуют те, кто сзади. Потому что его след – самый свежий и актуальный. Сам же сбившийся мур, обнаружив впереди себя пустоту, растерявшись и потерявшись в обонятельном вакууме, пытается вернуться обратно на феромонную траекторию. Он сворачивает и снова сворачивает. Он действительно чует запах первоначальной тропы, он на нее возвращается, с облегчением помечая ее для стада, и стадо покорно идет за ним, и каждый мур освежает и помечает следы предшественника, чтобы больше уж точно не заблудиться… Но тщетно. Им суждено опять заблудиться. Стадо обречено. Они снова и снова сбиваются и сходят с пути, попадая в свои собственные следы, более свежие, чем те, что ведут вперед. Они уходят в сторону от тропы. Поворачивают, опять поворачивают, возвращаются на истинный путь и снова его теряют. Они чуют, что происходит неладное, паникуют, ускоряются, переходят в галоп, стремясь как можно быстрее вырваться из ловушки, из замкнутого проклятого круга. Они до смерти загоняют сами себя, вертясь на этой дьявольской карусели. Они падают на землю от истощения и усталости, бездыханные. Только так их карусель останавливается.

Странно только, почему они пошли за Обсидианом. Ведь метят путь не самцы, а самки. Кай принюхался. От Обси пованивало дохлой рыбой. Если Кай это ощущал, для муров запах должен был быть оглушительным. Очевидно, тот, что следовал за Обсидианом, повернул, полагая, что чует большую тухлую рыбу. Вероятно, акулу. Он пометил новый маршрут, предвкушая, как угостит весь табун. Потом Обси рванул на холм, а последовавший за ним мур, лишившись цели, сделал полукруг, вернулся на тропу – и организовал карусель.

…не казни, я буду заботиться о твоем муре как о собственном сыне…

Неужели Виктор так щедро кормил Обсидиана, что не жалел даже рыбы? Нет, от пасти не пахло. Пахло от ног. Кай провел рукой по подушечке передней ноги. Потом средней и задней. Рыбий жир. Если бы мур не свернул с тропы, он бы сорвался с опор моста, не смог бы к ним присосаться.

Кай погладил Обси по гладкой черной груди:

– Ты все правильно сделал, мальчик. Человек приготовил тебе путь зла, а ты нашел в себе силы с него сойти.

– И меня увел с пути зла, – сказал Чен. – Спасибо, пастырь. И муру твоему – поклон в ноги.

Чен и правда низко поклонился Обсидиану, чуть не ткнувшись головой в снег. Кай похлопал старосту по плечу и перевел глаза на стремянного.

Тот пытался остановить карусель, стегая муров кнутом. Но смерть не слушается кнута.