О, а еще я должна рассказать вам, как встретила дочь леди Окар. Это просто сокровище! Что за смекалка, что за острый ум! Пусть и с некоторой своенравной независимостью… и это в ее-то юном возрасте. Какой прелестной женщиной она станет! Боюсь только, что мать свою она загонит в гроб.
В таверне полно народу. Что поделать, сегодня чертогов день, а значит, положено пить больше крови, чем в любой другой день недели. По крайней мере, присутствующим здесь напоминать об этом не требуется. Я потягиваю вино на бычьей крови, смакую каждую каплю – не потому, что оно приятное (из-за событий предыдущего месяца у меня развился слишком взыскательный вкус, чтобы удовлетвориться таким купажом), просто на большее не хватает монет. И пробраться в покои к какому-нибудь лорду, чтобы пополнить запасы, я уже не могу. По сути, у меня не осталось ничего, только куча старых одеял в комнатенке, где я живу с тремя другими девушками в высоком, просторном здании на западной окраине Западной Пади. Кроме меня там еще куча обитателей, в основном занятые в постановках актеры. Я убираю откидные столики, подношу кровь и выполняю прочие поручения для труппы. Эта работа ненамного лучше той, которой я занималась во дворце, зато до него отсюда целых полгорода, а до улиц, на которых я выросла, – целый город, так что здесь меня вряд ли станут искать. Да и маловероятно, что меня узнают: я состригла волосы до плеч – короче прическу я просто не вынесу – и перекрасила смесью из быстрых ягод и китового жира; запах, конечно, у смеси так себе, но с задачей она справилась.
Знакомых лиц вокруг не видно. Это хорошо. Первые пару недель я не отваживалась нигде бывать, ходила только в сценический зал и обратно, в свое обиталище. Но постоянно скрываться я не буду. От них уж точно. Лорды, которые меня ищут – если, конечно, они до сих пор это делают и не решили, что я сбежала, – не знают своего города настолько хорошо, чтобы найти меня здесь. Особенно теперь, когда их главного шпиона больше нет в живых.
Я опускаю взгляд в бокал с кровью. Такое ощущение, что в моей жизни произошла перезагрузка; работа во дворце будто была другим путем совершенно другой Сэм, и, словно по щелчку чьих-то пальцев, я перенеслась туда, где я сейчас. Только на этот раз я совсем одна, нет даже постепенно отдаляющейся от меня сестры.
И город уже не тот. Прошел целый месяц с тех пор, как мы раскрыли убийство младшего Адзури. Все как будто вернулось на круги своя. Руфус теперь первый лорд. На похоронах его отца процессия шла от дворца до самой Центральной Пади; толпа шумела так, что было слышно в Западной Пади. Легенду, что он погиб при атаке серых, народ легко принял за чистую монету. Вторжение серых сплотило город, погрузив в состояние великой скорби. Самая пылкая любовь к повелителям проявляется, когда люди считают, что их жизни под угрозой. Стражи крови, защищавшие город от предпринятой серыми неудачной попытки агрессии, конечно герои, хотя те, кто в тот день распознал иллюзии, знают: что-то идет не так. Вы заметите это по их глазам, если встретите на улице. Такие люди выглядят растерянными, словно их спросонья вышвырнули из дому. Объяснить, как серые пробрались через стену, конечно, не может никто. Говорят, пара серых каким-то образом прорвала линию обороны и взломала Банк Крови, однако эта обнадеживающая часть прикрытия, похоже, разваливается: вчера до меня дошли слухи, что выжившие стражи клянутся – на них напал волк, а не серый. «О да, – думаю я. – Еще какой волк».
Итак, все пришло в норму, хоть это и не норма вовсе. Город по-прежнему под властью лордов, продолжающих плести великую ложь, которую когда-то посеял узкий круг заговорщиков. Однако что-то явно идет не так: будто сама ложь натянута, подобно обветшавшей веревке, на которой, как колодезное ведро, болтается город. Я чувствую, как одно за другим рвутся волокна этой веревки. Своего пика ложь достигает перед самым разоблачением. Так сказал Мудрец, когда мы выяснили правду. Рано или поздно веревка лопнет, но последнюю ее нить разорву не я. С меня хватит. Я сделаю все возможное, чтобы донести до людей правду и не угодить при этом на солнечный костер, но моя роль на этой сцене уже сыграна.
– Что за унылое зрелище, глазам своим не верю, – раздается голос у меня за спиной.
Я оборачиваюсь так резко, что расплескиваю на пол добрую половину содержимого бокала. Передо мной стоит Аланна с улыбкой во весь рот – весьма редкое зрелище. На ней поношенная сильнее обычного одежда, лицо перепачкано, но в остальном она – все та же демоница с горящими глазами и туго завязанным хвостом, которая во время нашей первой встречи приставила к моему горлу нож.
– Кажись, немного пролила, девица Сэмми. Так и не научилась аккуратно обращаться с кровью, да?
– Аланна! – вскрикиваю я, но, заметив нахмуренные брови, тут же шепчу: – Прости.
– Так-то лучше, Сэмми, девочка моя. Король ушей и секретов, может, и помер, но вокруг еще полно засранцев помельче, жаждущих выведать тайны пиявиц.
– Я… я не понимаю. Мне сказали, что ты сбежала. Исчезла.
– Ха! – Аланна разражается тем самым утробным смехом, который я больше не надеялась услышать. – Они могут называть это побегом, но для меня это выживание. Еще один день жизни. Пиявицы заслужили больше, чем пару жизней, Сэмми. Эту истину ты можешь забрать с собой в оба ада разом.
Я протягиваю к Аланне руки, но внезапно передумываю ее обнимать и пытаюсь передать свои чувства голосом:
– Не знаю, что и сказать о леди… о Дафни. Мне так жаль, Аланна.
Выражение лица Аланны не меняется, лишь слегка дергается глаз.
– Знаю, девица Сэмми. Но ей не нужны не воспоминания, ни слезы.
– Тогда что же? – спрашиваю я, чувствуя медленное и неотвратимое начало чего-то важного.
– Я же говорю, я всегда исполняю ее указания. Одно из них было передать тебе вот это.
Она извлекает из подъюбника маленький сверток коричневого пергамента, перевязанный красной и белой лентами.
– Что это?
– Почему ты спрашиваешь, когда сама прекрасно умеешь читать, для меня загадка. Когда закончишь, встретимся на улице.
Она уходит, и я осматриваю сверток, а затем, сама не зная зачем, подношу его к носу. Он пахнет лилейной розой, и на мгновение меня переносит в то время, когда сама госпожа сидела на моей кровати и держала меня за руку. Я развязываю ленты и разворачиваю пергамент:
Милая Сэм!
Будь умницей – следуй за Аланной.
С теплотой и уважением,
Несколько секунд я таращу глаза на эту записку, а потом делаю так, как в ней написано: одним махом осушаю бокал и выхожу из таверны.
Аланна с той же улыбкой ждет в переулке, прислонившись плечом к стене.
– Надеюсь, ты хорошо рассмотрела слова, Сэмми?
– Аланна, я не…
И тут я вижу ее. Она стоит в тени и похожа сейчас на изморку: волосы завязаны на затылке и почти скрыты головным убором, на лице ни следа макияжа, платье из грубого льна напоминает скорее лохмотья, чем туалет дамы. Но эта пронзительность взгляда, аристократичность черт, эта многозначительная улыбка – такое не скроешь. А из-под края шапки выглядывает один из тех маленьких белых цветков, что всегда украшали ее волосы, словно обрывок сна, который я будто видела.
– Я думала, вы умерли, – тихо говорю я. – Вас застрелили.
– Так оно и было, Сэм, милая. А потом это удивительное создание меня спасло. – Она кивает в сторону Аланны. – И вот мы снова вместе.
– Как она вас спасла, леди Окар?
В полной мере почувствовать радость мне пока не дают шок от этой встречи и жгучее желание во всем разобраться.
– Дафни, Сэм. Теперь ты будешь так ко мне обращаться. Я потеряла и дом, и положение в обществе. Титул могут оставить, но после того, что мы узнали, не уверена, нужно ли это мне самой. Что касается Аланны, она не желает говорить о том, как спасала мне жизнь. Так же, как и о том, кем была в Последнем Свете или почему пал этот самый удивительный из всех городов. Чем больше я узнаю о ней, тем больше у меня вопросов. – Она бросает озорную улыбку на Аланну, которая тут же отводит взгляд. – Почти так же, как и о тебе, Сэм, – добавляет она и придвигается ближе.
Всегда окружавший ее аромат лилейной розы сменила уличная грязь, но я замечаю у нее на шее все ту же подвеску в виде лисицы, теперь спрятанную под грубой одеждой. Напоминание о жизни, обращенной в пепел.
– Что касается тебя, Сэм, вопрос в том, как я могла в самый разгар игры так безжалостно отстранить от участия в ней столь неординарную личность?
Я отвожу взгляд. Несмотря на радость от нашей встречи, гнев мой еще не утих. Сейчас эти два чувства борются во мне.
– Не знаю, получится ли у меня объяснить. Ты, Сэм, человек особенный. Я это знаю, потому что встречала тебя раньше… как бы это сказать… в другое время. Я рассказывала тебе о своей дочери. Но не говорила, что она погибла вскоре после нашествия серых, а не во время его. Горькая ирония – пережить такую катастрофу и сгинуть сразу после нее. Пиявицы – ее детище. Именно на ее первоначальных разработках мы с Аланной впоследствии выстроили всю систему. Храбрость сочеталась в ней с острым умом и добротой. В некотором смысле она была одержимой – возможно, где-то слишком одержимой, слишком увлеченной своей идеей, чтобы замечать, что́ готовит для нее будущее. Все эти черты я вижу в тебе, Сэм. Как будто тень от прошлого протянулась сквозь годы.
Она отворачивается от меня и смотрит в темноту переулка. Не пойму – то ли собирается с духом, чтобы продолжить разговор, то ли погрузилась в воспоминания.
– За этот огонь в душе мою дочь и убили. Третий лорд, на которого она собрала компромат – одна, без всякой помощи, – впал в бешенство. Обычно здравый смысл или стремление к спокойной жизни заставляют их сдерживать ярость. А он ввалился в наш дом и перерезал моей дочери горло от уха до уха, чтобы даже самая лучшая волчья кровь не вернула мою девочку к жизни. И чтобы растянуть ее агонию на часы. Позже он рассказал мне об этом – перед тем как сам забился в предсмертных конвульсиях. Когда моя дочь умирала, я была на балу, флиртовала с перебравшими крови лордами, изображая из себя отчаявшуюся вдову. А придя домой, обнаружила на полу посреди кровавых пятен ее прах. Мне даже не удалось в последний раз взглянуть на нее. Хотелось умереть тут же, на этом полу. Умереть и проверить, сможем ли мы с ней пережить смерть собственных тел.
Не знаю, то ли это остатки волчьей крови, выпитой месяц назад, то ли обоняние обострил пережитый шок, но я чую соль ее слез, текущих по щекам, хотя все еще не вижу ее лица.
– Но я не умерла, Сэм. Я собрала в себе крупицы силы – в десять раз меньше, чем было у нее, – стала жесткой, волевой, а когда встретила Аланну, еще и научилась быть коварной. Мы отомстили тому лорду – никогда еще месть не была столь беспощадной, – а затем продолжили дело моей Лукреции.
Она поворачивается ко мне, вытирая слезы, и печаль в ее глазах до того быстро сменяется твердостью, что становится понятно: такой прием она проводит не впервые.
– Я рассказываю тебе это, Сэм, чтобы ты поняла: когда я встретила тебя – свою дочь в ином обличье, но обладающую тем же духом, той же страстью к знаниям и жаждой новой жизни… я просто не знала, как реагировать. Сперва я подбадривала тебя, но позже, несомненно, стала казаться холоднее. Отстранилась. Глядя на тебя, я каждый раз представляла, как держу на руках умирающую дочь. Я безрассудно подвергла тебя риску, отправив в банк, а затем отступила, испугавшись собственных чувств. И не дала тебе участвовать в финальной части нашей игры. Я сожалею об этом, милая, очень сожалею. Ты была как огонь, который я помогла разжечь и которого сама же испугалась. В общем, ты понимаешь, о чем я. Уверена, Аланна выразилась бы куда поэтичнее.
– Точно так же я бы и выразилась, – тихо произносит Аланна, глядя на Дафни с тем обожанием, которое мне уже давно следовало бы заметить.
– Но впредь я не унижу тебя подобным образом, милая Сэм, если ты меня простишь и останешься с нами. Да, лорды теперь о нас знают, и у нас больше нет дома, но мы продолжим наше дело. Донесем до этого города правду и устроим лордам такое, что они пожалеют о том дне, когда недооценили нас. И во всем этом ключевую роль сыграешь ты.
Она стоит передо мной, подавленная, но не сломленная. Я испытываю легкую досаду от того, что гнев улетучился, оставив лишь щекочущее нервы возбуждение. Сэм, ты становишься предсказуемой.
– Дафни, у нас есть где жить?
– Есть.
– Мы справимся?
– Как минимум, приложим к этому все усилия. Я все еще не против спалить все дотла. А ты?
– Главное, чтобы в пламя упали те, кто этого заслуживает, – улыбаюсь я.
Дафни смеется громко и заливисто, а затем смотрит на Аланну:
– А что думаешь ты, Аланна из Последнего Света? Отведем ее к ним? Готова она?
По лицу Аланны скользит ее фирменная ухмылка, похожая на оскал щелкохвоста.
– Если она не готова, даже не знаю, где бы она сейчас была.
– К кому вы меня отведете? – спрашиваю я.
– О, милая Сэм, – почти радостно отвечает Дафни, – ты ни за что не угадаешь.
Не знаю точно, откуда у таверны «Пять надрезов» такое название. Да и никто не знает, насколько мне известно.
Больше всего мне по душе легенда о временах, когда на нашем континенте не было городов, а вампиры, едва начав свой путь к цивилизации, все еще жили племенами, сразу после великого обретения разума. Одно племя впервые повстречало вольфхайнда. Вампиры не могли поверить своим глазам: гигантский волк способен превращаться в человека. Волк попросил разрешения продолжить путь. Вампиры согласились, но с условием: взамен они хотели глоточек его крови, только чтобы узнать ее вкус. Волк сделал на лапе надрез и дал им попробовать несколько капель. Кровь оказалась лучше, чем кровь любых животных, которую им доводилось пробовать раньше. Она давала силу. Вампиры попросили еще. Совсем чуть-чуть. Раны у волков заживают быстро, поэтому пришлось сделать еще один надрез. Вторая порция крови сделала вампиров еще сильнее. Еще один надрез, сказали они. А потом еще. После пятого надреза волк потребовал его отпустить, как было обещано. Но вампиры уже начали отращивать крылья, и это преображение им так понравилось, что они набросились на волка и высосали его досуха. На том самом месте, где погиб волк, и была построена таверна «Пять надрезов».
Хоть в основе этой истории явно лежат не факты, а коровьи лепешки, мне всегда казалось, что она весьма точно характеризует вампиров.
Я плохо знаю местность, где находится таверна. Это юго-западная часть города. Сама я из Юго-Восточной Пади – это тоже изморский поселок, но чуть менее оживленный. В Юго-Западной Пади напряжение ощущается сильнее, чем в соседнем районе. Хотя и здесь и там на улицах всюду грязь, деревянные постройки, чем-то залитые дороги и едва прикрытый хаос. Впрочем, сама таверна разительно отличается от ветхих постоялых дворов моего района – хотя бы тем, что на ее вывеске еще можно разобрать буквы. Здешних изморов наверняка разбирает гордость за свои помойки.
Я вхожу в таверну следом за Аланной и женщиной, которую пытаюсь привыкнуть называть Дафни, и чувствую, как по спине пробегает холодок. Не знаю, с кем мы собираемся встретиться, но одно знаю точно: мы – самые опасные преступницы, за которыми охотятся в этом городе, и, пусть на нас другая одежда и мы изменили внешность, кто-нибудь все равно нас узнает.
Кажется, Дафни чувствует мою нерешительность.
– Ну-ну, Сэм, душа моя. Сейчас не время для сомнений. Даже если кто-то нас и опознает, уверяю тебя, что из всех мест в этом городе вероятность, что о нашем присутствии донесут лордам, здесь меньше всего.
– А хотя бы и так – я их все равно убью, – услужливо добавляет Аланна.
– Вот именно.
Мы подходим к стойке, и я морщу нос от нестерпимого смрада: смеси паров кровяного вина, вони от немытых тел кровососов и торговцев кровью, а еще – загадочного намека на что-то такое, в чем я не хочу разбираться, даже если проживу десять столетий. Можно подумать, я давно должна к такому привыкнуть, учитывая, чем занимаюсь целыми днями. То есть занималась. Но тут далеко не покои лордов. Хотя бы потому, что выбор напитков куда разнообразнее.
Бармен – высокий сухопарый блондин с наметившимися морщинами вокруг глаз и рта, какие появляются примерно спустя век жизни на коровьем довольствии. Под забрызганным кровью красным фартуком на нем светло-серая туника и серые штаны. На шее – подвеска, но она заправлена под одежду, так что виден лишь шнурок. Готова поспорить, что сам кулон в виде виалы с кровью – отличительного знака заправляющей в этих краях уличной банды под названием «Виалы», который предупреждает, что с ними-де лучше не связываться. Да уж, я определенно не в аристократическом мире Северной Пади.
Я заказываю неразбавленную бычью кровь. Никакого алкоголя, но бодрит сильнее, чем коровья. У Дафни «кровавый апельсин» – название напитка вводит в заблуждение, потому что настоян он не на апельсиновом, а на ягодном соке; но кровь там точно присутствует. Аланна – единственная, кто просит алкоголь. Она заказывает «пепельный шнапс», и, когда его приносят, я не сразу понимаю, что это: небольшой бокал с чем-то черным, болтающимся в крови. Но кажется, мне и не стоит этого знать, так что не пристаю с расспросами.
С напитками в руках мы следуем за Дафни по грязному полу мимо обшарпанных мольховых столов и маячащих во мраке завсегдатаев, которые самыми разнообразными способами добавляют замысловатых узоров к уже имеющимся на полу пятнам. Наконец мы подходим к двери в глубине зала. За ней – покоробившиеся, выцветшие ступени, хотя в изморском поселке в наши дни даже такую древесину уже не встретишь. «Пять надрезов» – место с историей, и пусть лучшие его дни позади, но фундамент у него крепче, чем я думала.
От верхней площадки лестницы идет коридор, освещенный фонарями на пустынной цвели, которые придают ему необычное интенсивное сияние. В коридоре три двери. Дафни выбирает самую дальнюю и стучит пять раз: первые три удара в обычном темпе, пауза и еще два удара быстро. Впервые вижу, как выполняют кодовый стук – действие столь же искусное, как и его звучание.
– Входите же, дорогие! – раздается изнутри женский голос с сильнейшим акцентом жительницы Юго-Восточной Пади, который я когда-либо слышала. И тон гораздо более дружелюбен, чем я ожидала бы для секретной встречи.
Мы входим, и меня слегка изумляет обыденность обстановки. Я думала, увижу закутанную в плащ с капюшоном фигуру, шепчущую что-то из темного угла. Но перед нами довольно просторная, вытянутая в длину комната, хорошо освещенная несколькими масляными лампами в бра, развешенных по стенам из выбеленного дуба. В центре комнаты за добротным, хоть и немного пошарпанным, столом сидят две женщины. На столе стоят разнообразные напитки на крови и разложены игральные карты. В дальнем конце комнаты есть даже окно, в котором на вечереющем небе виднеются первые звезды, но и плотные солнцезащитные шторы предусмотрены тоже, так что помещение обустроено на все случаи жизни. Справа от окна еще одна дверь – вероятно, в кладовку.
На одной из дубовых стен висит огромная картина маслом. На ней большая группа вампиров в изморских одеждах теснится на площади перед массивными колоннами громадного здания, чем-то напоминающего Банк Крови, но вдвое больше.
– А это, душа моя Сэм, съезд изморов в Светопаде – тех самых, что сумели договориться с лордами о поставках качественной крови по сходной цене. Мы открывали рынки, ей-богу. Пусть все мы контрабандисты, но нам удалось сладить со знатью и изменить город, хоть и ненадолго.
Я смотрю на женщину, обращающуюся ко мне как к давней знакомой. Это она из-за двери крикнула нам войти. У нее приветливое круглое лицо – такое хочется видеть за рыночным прилавком или у смертного одра. Лицо обрамляют короткие вьющиеся волосы, когда-то светлые, а теперь почти полностью седые. Наряду с изрезавшими лицо морщинами эта седина говорит о том, что женщине вряд ли намного меньше двух столетий. Для изморки это уже совсем преклонный возраст.
– Возможно, именно это и заставило Сакса и его прихвостней разработать свой грязный план с серыми, с которым вы столкнулись, – продолжает она. – Им показалось, что мы слишком высоко вознеслись в этом мире, и они решили разрушить к чертям весь город, а заодно и Центроземье. Но в этом я не виню никого, кроме них, будь уверена.
Я теряю дар речи. Она знает мое имя, знает, кто я такая. Дафни ей все рассказала.
Женщина замечает мое замешательство и улыбается еще шире:
– Прости, Сэм. Иногда я с ходу ошарашиваю людей. Я – Молли Тритаймз.
– Вы – та самая Молли Тритаймз?! – Я даже не пытаюсь скрыть удивление.
– Нет, девочка, другая. У нас этих Молли Тритаймз – пруд пруди. – Она усмехается и подмигивает Дафни. – Кровавый потрох, Ди, чего ей там наливали в баре?
– О, Молли, да Сэм сообразительнее всех нас. Просто в последние несколько лет она почти не покидала дворца.
Наконец я справляюсь с волнением настолько, чтобы смекнуть: пора срочно исправлять первое впечатление.
– Достаточно сообразительна, чтобы знать: это вы организовали восстание изморов в четыреста тридцатом году, сразу после войны. И именно вы поставляли благородную кровь патриотам в Смерти-на-Заре в четыреста семьдесят пятом. И основали Конфедерацию контрабандистов в четыреста восемьдесят седьмом – ту самую, что добилась сделки, изображенной на этой картине.
– Ха! – восклицает Молли. – Ну вот, теперь все стало на свои места. Теперь я понимаю, почему она чуть не ухайдакала к чертям весь город, Ди.
Не успеваю я привыкнуть, что кто-то называет бывшую леди Окар просто «Ди», как Молли продолжает:
– А вот ее ты, наверное, не знаешь.
Она кивает на женщину, сидящую напротив нее, которая до сих пор рассеянно разглядывала карты в руке. Та наконец поднимает глаза и встречается со мной взглядом, по моей спине бежит легкий холодок. В этих глазах ни капли эмоций: взгляд холодный, безучастный, пустой. Осунувшееся лицо обрамляют жидкие темные волосы, а бледные губы кажутся крохотным белым мазком на бесцветном холсте. По сравнению с ней Аланна – добрая нянька на детском празднике.
– Это Руки Паркер. Наверное, для тебя просто Руки. Она – предводительница «Виал».
Все понятно. «Виалы». Главная банда района. Мои выводы о бармене были верны. Мудрец бы оценил, думаю я и тут же чувствую легкую грусть.
– Руки – не настоящее мое имя, – произносит она, вновь цепляя меня своим мертвым взглядом.
Голос у нее сухой, как сквозняк в колумбарии. По глазам не пойму, то ли она меня изучает, то ли хочет помочь, поэтому просто киваю в ответ. У меня и вправду нет желания узнавать, откуда у главаря банды прозвище Руки.
– Итак, передо мной лучшая контрабандистка Светопада, – набравшись смелости, говорю я, – и предводительница самой большой банды Первого Света. Полагаю, мы собрались здесь не для светских сплетен.
– Нет. Мы собрались потому, что Ди за тебя поручилась. – Молли кивает в сторону Дафни.
Та уже устроилась напротив, сняла сеточку для волос и поправляет единственный цветок в прическе. Аланна, как обычно, остается в тени.
– И сказала, что тебя стоит привлечь к участию в грядущих событиях, – добавляет Молли.
– И что же это за события?
Ощущаю ту самую дрожь от предвкушения, когда комната внезапно становится больше, чем все ее части, вместе взятые, а вокруг тебя начинает оживать история. Как-то так. Думаю, Мудрец описал бы это чувство поизящнее.
– Считается, что в Первом Свете бунтарей не осталось. – Молли подливает себе кровяного вина из графина. – По крайней мере, организованных. Но это полнейшая, несусветная чушь. Мы просто хотим, чтобы люди так думали. Понимаешь, Сэм, как нужно действовать против лордов? Играть по их правилам. Терпеливо выжидать веками. Но благодаря тебе нам больше не нужно столько терпения.
– А теперь, Сэм, – вступает в разговор Дафни, – мне нужно твое доверие. Ты мне веришь?
– Да, – отвечаю я. И это чистая правда.
– Тогда сейчас тебе понадобится вся эта вера.
Молли поворачивается к другой двери в комнате, у окна, которую я приняла за вход в кладовку.
– Входите уже, ребята. Можете тоже посмотреть на нее.
Дверь открывается, входит невысокий, ничем не примечательный мужчина в обычной мидвейской одежде – в добротной красной с бежевым куртке и рубашке из мягкого льна. У него короткие каштановые волосы и чисто выбритое худое лицо, в котором нет ничего особенного, разве что невозмутимый и умный взгляд, от которого распространяется ощущение спокойствия. Я мгновенно его узнаю, хоть он и сбрил усы.
– Редгрейв, – начинаю я.
– Саманта Ингл. – Машинально он касается голой верхней губы. – Та самая, что чуть не уничтожила Сакса. Впечатляет. Жаль, что тебе пришлось жить в таком месте. С таким умом ты заслуживала большего.
– Мы все заслуживали большего.
– Справедливо подмечено. – Он улыбается.
Я смотрю на Молли, которая подмигивает мне.
– Он присоединился к нам много столетий назад, еще до того, как стал первым помощником Адзури. Кстати… – она вновь кивает на дверь, – последний завербованный Редгрейвом тоже здесь.
Я оборачиваюсь и вижу, как в комнату входит второй мужчина – высокий, в шляпе с широкими полями. У него неопрятная угольно-черная борода, а одет он как типичный мидвей-ремесленник из Западной Пади – в длинный сюртук, из-под которого выпущено кружевное жабо. Еще на нем мягкие шерстяные брюки и изящные туфли с пряжками. Но эти высокие скулы, этот орлиный нос, проницательный взгляд и идеально гладкая кожа того, кто десятилетиями употреблял исключительно лучшее красное, – разве его с кем-то спутаешь?
Первый лорд Адзури одаривает меня улыбкой, которая может означать все что угодно.
Я снова смотрю на Молли, затем на Дафни – на женщину, навсегда изменившую мою жизнь.
– Вот так, милая, – говорит Дафни, – и разжигают огонь.
Из-за моей спины раздается шепот Аланны:
– Чтобы спалить все дотла.