«Полковник Денисов, видать, с ума сошел: с чего это ему вздумалось послать меня в газету? Как и следовало ожидать, в «Советском богатыре» встретили меня не лучшим образом, особенно ответственный секретарь Дубицкий. Редактор — лучше.

Несколько лет назад вышла в свет небольшая документальная повесть под названием «Дивизионка». Посмотрите, как «расшифровалась» в книге приведенная выше запись.

* * *

«У времени и у судьбы свои законы, свои права. Надо ж было, чтоб начальнику политотдела дивизии полковнику Денисову спустя полгода после сражения на Волге пришла в голову более чем неожиданная мысль — представить меня на должность заместителя редактора дивизионной газеты. Что навело его на мой след, одному аллаху ведомо. Может быть, две-три заметки, с грехом пополам состряпанные мною и напечатанные в этой газетке? Думается, однако, что заметки эти разве только при повышенном оптимизме можно было принять за признаки журналистских способностей их автора. Но как бы там ни было, а я стою сейчас перед маленьким аккуратным полковником с умными, насмешливыми глазами и слушаю сентенцию относительно того, что не боги горшки обжигают, что газета — не менее важная огневая точка, чем минометная рота, что со временем я еще буду его, полковника, благодарить и что «балакать», собственно, не о чем, а надо брать предписание в зубы — он так и сказал «в зубы» — и немедленно отправляться в редакцию, которая зарылась в землянках в глубокой балке.

— Вот тут! — ткнул он пальцем в лежавшую перед ним карту. — Идите!

Я вышел от Денисова и призадумался. О богах и горшках я слыхивал и раньше, но для меня это было слишком слабым утешением. Я подозревал, конечно, что статьи для газеты пишут не боги, а люди, но люди, хорошо владеющие своим ремеслом, и они будут совершенно правы, ежели не очень-то возрадуются моему пришествию в газету, да еще в качестве их начальника.

Но приказ есть приказ, и его надлежало исполнить. Тяжко, до хруста в груди, вздохнув, я поплелся в редакцию. Дорога вела через лес. Было тихо, прохладно, пахло земляникой. Где-то выстукивал дятел, тараторила сорока — зло и насмешливо. В отдалении урчал грузовик, скрипели повозки: это устраивались на глухих полянах подразделения второго эшелона.

Как приговоренный, подходил я к редакции. Еще издали увидел блиндаж, а возле него, у входа, две кудлатые головы, склонившиеся над листом бумаги. Рядом, на каких-то странных, отродясь не виданных мною ящиках, лежали такие же странные доски с множеством клеточек — очень похожие на пчелиные соты. Над досками, ссутулившись, стояли солдаты в полотняных выпачканных передниках и быстрыми движениями пальцев извлекали что-то из этих сотов.

Укрывшись за деревом, я стал наблюдать за теми двумя, кудлатыми. Одного узнал сразу — это был тот самый у сапер, что однажды навещал нас. «Вот он какой, Степной!» — мелькнуло в моей голове, и мне почему-то сделалось еще тоскливее. Теперь на узких плечах сапера куцыми крылышками лежали погоны младшего лейтенанта. Второй, совсем юный, краснощекий, черноглазый, отчаянно жестикулируя, громко, с завыванием читал стихи, видать только что сотворенные им:

Сапер морщился и молчал. Черноглазый смотрел на него умоляюще и начинал снова:

— Лучше бы ты ее не снимал, — мрачно перебил сапер.

— Это почему же? — страшно удивился поэт.

— Глядишь, не было бы этих твоих стишат. «Ее прелестные слова». Гм, «прелестные»!.. Ты еще напиши «жемчужные»! Скверно, друг мой Кузес, скверно и пошло. Девка сидит на коммутаторе, задерганная непрерывными звонками до такой степени, что, того и гляди, выругает тебя... А ты — «прелестные»!

Холодок забрался под мою гимнастерку: мне стихи Кузеса ужасно понравились и больше всего именно — «ее прелестные слова». Но теперь я не признался бы в этом самому богу. Злые замечания худенького мрачного младшего лейтенанта принуждали верить только им. Сапер между тем продолжал:

— Напиши «служебные». Это будет правда, а главное — во сто раз поэтичнее.

Кузесу, однако, нелегко было расстаться с «прелестными», но в конце концов он согласился с ироническим своим собеседником. Прочел сызнова:

Сапер опять надолго умолк. Потом все же сказал:

— Сейчас лучше. Хотя «сквозь вой» — не бронзы звон. Рядом «воз — вой»... Ну да черт с тобой. Пушкина из тебя все равно не получится. Чирикаешь, и ладно. Пошли. Лавра вон еду тащит! — Младший лейтенант оживился, проворно извлек из-за голенища ложку и, размахивая ею, как саблей, двинулся навстречу пожилому солдату, несущему в ведре какую-то еду.

Кузес продолжал сидеть на месте. Тогда я еще не знал почему. Узнал позже: у Юрки не было ни ложки, ни котелка, и он ждал пожертвований от солдат.

Когда кончился обед, я вышел из своего укрытия. Солдат-наборщик Миша Михайлов проводил меня в землянку редактора капитана Шуренкова. Тихий, весь светленький, редактор, вопреки моим ожиданиям, обрадовался, узнав о моем назначении:

— Очень хорошо, очень хорошо!

— Ничего хорошего нет. Я ведь никогда не работал в газете.

— Оч-чень хорошо... Что? Не работал?

— Никогда!

— Не боги горшки...

— Это я уже слышал, товарищ капитан. Поймите же наконец, я никогда, ни единого дня, ни единого часа не работал в газете. Вы со мной хлебнете горя! Начподив, наверное, не с той ноги встал сегодня. Но вы-то при своем уме! Что я у вас буду делать? Тут люди вон стихи пишут, а я...

Я поставил на карту все, чтобы меня вытурили из редакции к чертовой бабушке, и минутами мне казалось, что цель достигнута, потому что после такого моего горячего и искреннего признания редактор притих, беспокойно замигал белесыми ресницами:

— Так-таки никогда и не работали в газете?

— Ни разу. Никогда! — с величайшей радостью подтвердил я.

— Ну что же. Очень хорошо. Будем учиться, — спокойно объявил Шуренков и, высунувшись из землянки, позвал: — Дубицкий! Зайдите ко мне на минутку!

В блиндаж вошел худенький младший лейтенант.

— Знакомьтесь. Это наш новый сотрудник, — указал на меня редактор. — А это секретарь газеты, младший лейтенант Андрей Дубицкий. Знакомьтесь...

Познакомились. Я — охотно. Дубицкий — без всякого воодушевления. Чтобы как-то расположить его к себе, я сказал про его очерк о минометной роте.

— Вы тогда почему-то подписывались чужой фамилией? — спросил я.

Дубицкий поморщился точно так же, как при чтении стихов Кузесом:

— Это мой псевдоним — Ан. Степной. Я родился и вырос в Казахстане, в степи... Вы что, не знаете, что на свете бывают псевдонимы?

— Честно говоря, да.

— А вы, честно говоря, видали когда-нибудь, как делается газета?

— Нет, не видал.

— Чудесно! Знаете, старший лейтенант, мы с вами далеко пойдем.

— Что касается меня, то дальше передовой я никуда не уйду. А вы — не знаю, — сказал я, чувствуя, что начинаю злиться на Дубицкого. Его высокомерие и откровенная издевка подействовали на меня самым неожиданным образом: я решил, что останусь в газете и докажу этому новоявленному Печорину, что действительно не боги горшки обжигают.

«Постой же!» — думал я про секретаря, садясь вечером за сочинение первой своей корреспонденции. К утру статья была готова и тотчас же перекочевала в руки Дубицкого. Мне стало грустно. Готовый ко всему на свете, я все же был ошарашен тем, что услышал от Андрея:

— Роман сочинили, ваше сиятельство, — сообщил он мне, ядовито усмехаясь в свои рыжие казачьи усы. — С продолжением, в десяти номерах будем печатать. По три колонки в каждом номере... Куда прикажете переводить гонорар?

Я рассвирепел:

— Довольно паясничать, товарищ младший лейтенант! Говорите, что думаете. И пожалуйста, без дурацких сиятельств! Никуда не годится — так и скажите. Я и сам понимаю, что не бог весть какое чудо сотворил...

— Что верно, то верно. В полное собрание ваших сочинений сей шедевр, пожалуй, не войдет. Однако попробуем поправить... Садитесь, товарищ старший лейтенант, и приступим к делу. Вот только пойду спрячу котелок, не то Юрка Кузес утащит...»

* * *

Отношения начальников и подчиненных (что крайне удивило меня в первый день) строились в редакции скорее по гражданско-демократическому принципу, нежели по-воинскому, уставному. Не берусь утверждать, хорошо это или плохо, но было именно так. Тут давно уже привыкли к тому, что, например, литсотрудник младший лейтенант Юрий Кузес не испытывал ни малейшего уязвления своего офицерского достоинства от того, что солдаты-наборщики обращались к нему не иначе, как на «ты», а метранпаж сержант Макогон, парень в общем-то хороший, но малость нагловатый, умудрялся даже как-то помыкать Юркой, правда, в самой безобидной форме. Зато ребята всегда в очень желанный обеденный час снабжали Кузеса котелком и ложкой — у того этих в высшей степени необходимых вещей никогда не было, и солдаты давали их Юрке напрокат и не очень сердились, когда на другой или третий день Юрка терял и котелок, и ложку. Так что у Дубицкого были все основания тревожиться.

Вернувшись, Андрей положил на острые свои коленки фанерный лист, аккуратно расстелил на нем мою рукопись и с ловкостью опытного и хладнокровного хирурга приступил к операции. В результате хирургического вмешательства от пятидесяти страниц первоначального текста осталось пять, да и то Дубицкий присматривался, нельзя ли произвести дополнительную резекцию.

— Ну вот, теперь, кажется, все. Макогон! — покликал секретарь. — В набор!

Не говоря далее ни слова, Дубицкий ушел к себе в блиндаж и вернулся с блокнотом, тем самым, который вот сейчас, спустя много-много лет, я держу в своих руках. На первой странице написано размашистым почерком, весьма, впрочем, разборчивым:

«М. АЛЕКСЕЕВУ. В ознаменование нашего знакомства в Шебекинском лесу. Курская область. 1‑го июля 1943 г. АН. ДУБИЦКИЙ».