Пектораль. Та самая. Которая так и осталась лежать в схроне старого даурского вождя из рода Чохар. Потому что в этом прошлом не нашлось одного дурака, который пришел просить руки дочери старого Галинги. Который исхитрился помирить русских и местных, разбить врага и получить эту самую пектораль, дабы заплатить выкуп за невесту. В итоге род Чохар то ли сгинул в кровавой войне с русскими, то ли ушёл в Китай, а даурская святыня пролежала под землёй три сотни лет.

Сейчас трудно признать в этой аморфной, развалившейся куче ожерелье, переходящее в нагрудник. Но ясно видно извивы проволоки, отдельные серебряные или бронзовые монеты, вплетенные в общий узор. Но главное — золото. Мелкие фигурки, чеканные пластинки, колечки.

Шаха потёр одно такое, приметил манящий блеск и перевёл взгляд на Саньку.

— Это то, что я думаю?

— Да.

— И много?

Санька прикинул в уме, какой на вес была пектораль тогда.

— Ну, где-то килограмма два… Тут не всё, конечно, золото. Но на долг мой с лихвой хватит.

— Ты, Известь, пасть-то на всё не разевай. Всё ж клад мы вчетвером нашли, и делить его на четверых надо.

— Охренели? Это ж я вас привел. Я место нашел.

— Не ценишь наш труд, значит? Не хочешь с правильными пацанами делиться?

Санька увидел знакомый блеск глаз. Уж он на такое насмотрелся. Золото сводило с ума людей и покрепче и посовестливей. А эти…

— Да похрен! Четверти этой пекторали на пять моих долгов хватит. Забирай и подавись! Мы в расчете?

— Куда спешить, — улыбнулся Шаха. — Давай еще покопаем. Может, вообще озолотимся.

— Да нет тут больше ничего, — Известю очень не хотелось, чтобы эти люди (да и любые люди) потрошили дорогое ему место.

— Ты-то откуда знаешь?

— Откуда и про место узнал, — Санька давно уже придумал легенду. — В археологичке доцент рассказал байку про пектораль. Я потом специально публикацию казачьих отписок достал — они и правда подробно описали это место: и изгиб Зеи, и приметную ложбину. Тут простой кочевой род дауров жил. Кроме какой-нибудь бронзовой чашки да битой керамики — ничего здесь больше не найти.

— А другие места? — это уже «спец по сое». Гопники нависли над ним с трёх сторон. За два дня работы им досталось два кило золота, и ошалевшая от этого троица уже слегка не отдупляла.

— Какие другие?

— Ты же по-любому еще места узнал? Колись, сука!

— Пошел в жопу! Тебе бошку перегрело на солнышке. Нет никаких других мест. И одно найти — редкая удача.

— Ты, я смотрю, удачлив стал, — Шаха чуть отступил и взялся за валявшуюся поодаль лопату. — Почему ты нам дальше копать не позволяешь? За лохов нас держишь?

Санька открыл рот, завис на миг — и промолчал. Бесполезно. По их глазам видно, что все трое уже ни хрена не понимают и ничему не поверят. Любые оправдания их лишь сильнее заведут.

— Дебилы, — сплюнул он.

— Чо ты сказал, сука? — на костяшках правого амурчанина уже поблескивал кастет.

Шаха резко спрыгнул вниз, замахиваясь лопатой. Санька от внезапности осел на пятую точку, Угодив прямо в ямину под карнизом из дерна. Упал на руки, и правую что-то резко кольнуло. Поворошил в земле — нож! Маленький, простейшей формы, с затёртой деревянной рукояткой. Лезвие почернело, но никаких следов ржавчины.

Нож, которого в этом раскопе просто не могло быть. До боли знакомый нож.

Санька оттолкнулся, вскочил на четвереньки и полосанул ножом по икре своего старого врага-приятеля.

— Ах ты, гондон! — заорал тот, отшатываясь. Размахнуться лопатой в «окопчике» у него особо не выходило… но его амурские корефаны уже подбирались.

Пока его окончательно не затерли, Известь быстро запрыгну на бровку. По ноге чем-то больно прилетело. Кажется, не штыком лопаты, рассечения нет… но как же больно! Захромав, Санька устремился на широкий простор, где его будет не так легко зажать.

А враги бежали следом. Шаха отставал, зато парочка гопников неслась волками на охоте! Они все уже выглядели чистыми зверями, с которыми говорить бесполезно. Только биться. Причем, похоже, насмерть.

Оторваться не выходило. Санька метался меж деревьями, периодически пугая врагов резким выпадом. Только вот вооружён был не только он. Гопник (тот, что без кастета) пробегая мимо их бивака, тоже подхватил нож. Простой, походный, практически кухонный — но лезвие в полтора раза длиннее, чем у его сибирского древнего ножичка. Да и сталь наверняка получше.

Нож против лопаты, кастета и ножа.

«Ничо, — ощерился Известь. — И похужее бывало. Главное: не дать себя окружить».

И Санька метался по заросшему бугру, укрываясь то деревцами, то ими же самими выкопанной яминой. Кто-то исхитрился ухватить его за рукав, но Санька не глядя полоснул прям по пальцам. Натяг ослаб, Известь снова скакнул в сторону.

«Ну чо, два ноль! — ухмыльнулся он. — Я двоих коцнул, а сам покуда целехонек!».

В тот же миг твердое железо кастета высекло звезды в его глазах. Голову мотнуло, Санька оступился, куда-то засеменил, пытаясь не упасть. Но твердь подвела: дерн под ним просел, и парень рухнул в раскоп, на краю которого оказался. Упал неудачно, сильно ударившись коленом. Встать с первой попытки не удалось: пронзила боль в ноге, а в глазах как-то опасно качнулась реальность. Вообще, даже земля свежевскопанная заходила ходуном… Санька только и смог, что вжаться в стенку раскопа и выставить нож. Гопари уже совсем близко.

Только вот что-то гопнички не спешили атаковать. Все застыли и с легким ужасом уставились на свежевырытую яму. В ней земля явно ворочалась, слышались какие-то глухие удары и… голоса. Наконец, грунт в стенке ямы был пробит, и из дыры резко появилась грязная рука.

— Мертвецы… — просипел кто-то из амурчан.

Рука заворочалась, ушла внутрь, а потом уже два крепких кулака с силой обвалили целый пласт земли. За руками вслед вывалилась голова. Грязная, обросшая, но все-таки непохожая на бошку мертвяка. Тряхнув патлами, мужик выдохнул:

— Выбрались, государь…

Такой странный говор. В груди у Саньки что-то заколыхалось. Испуганно и волнительно.

А мужик меж тем вытянул себя из дыры, разогнулся… и увидел прямо перед собой трёх ошалевших гопников. С лопатами, кастетами в руках. Брови его подпрыгнули, а потом рот, укрытый жиденькой бородой, изогнулся в кривой улыбке:

— Тати, что ль?

Он скосил глаза на сидящего в яме Саньку, всё еще держащего перед собой ножик. И привычным спокойным движением вынул из ножен саблю (САБЛЯ⁈ У него была сабля!). В это время из дыры выбрался еще один человек. Совсем непохожий: длинный, нескладный и молодой. В ярком шелковом халате и совершенно босой. Только он в этой парочке явно не был вторым номером. Еще толком не оглядевшись, он сразу рявкнул:

— А ну, ниц пали! Наземь!

Перепуганный Шаха рухнул на колени, а его кореша сдали назад. Однако, когда первый — старший — мужик кошкой вскочил на бровку раскопа, и нацелил клинок на всех сразу, то грохнулись на землю и они. Даже не пытаясь убежать. Потому что от тигра или от медведя не убежишь. А перед ними были почти что тигры. От обоих просто веяло настоящими воинами; людьми, для которых убийство — обычная часть жизни. Санька отлично знал этот запах. Недавно… Нет, бесконечно давно и он сам пах так же.

Двое воинов обошли гопарей с обеих сторон и навели на притихшую братву клинки. Известю вдруг так спокойно стало. Он поднялся и, ничего не опасаясь, двинул к незнакомцам.

— Благодарствую, люди добрые, — неспешно сказал парень, невольно переходя на подзабытую манеру говорить.

Повернулся к старшему по возрасту мужику, дабы отвесить поклон по законам вежества, и замер с поднятой к сердцу рукой.

— Я знаю тебя?..

Сердце под ладонью гулко забухало. Он точно никогда не видел его, но лицо незнакомца было словно маской, натянутая на что-то совсем другое.

— Демид?

Мужик кашлянул судорожно. Оружная рука его обвисла вдоль тела.

— Это ты?..

— Я, Дёмушка, — Санька вдруг почувствовал острое жжение в горле, а глаза его часто-часто заморгали. — Что, трудно признать? Совсем я дрищ стал?

То ли плача, то ли смеясь, он кинулся вперед и в следующий миг утонул в широких объятьях своего выросшего и заматеревшего сына. На вдох (или на вечность) они оба забыли обо всём.

— Ну, будя, — голос сочный, властный (и малость раздражённый) оборвал идиллию. — Что с татями делать-то?

Известь оглянулся. Насмерть перепуганное хлебало Шахи грело душу.

«Смотрел бы и смотрел» — улыбнулся Санька.

Подошёл к своему врагу, сел на корты.

— Ты ведь чуешь: они убьют и поморщатся. Верно? — он слегка качнул пальцем острие нацеленной на Шаху сабли. — Вот туточки твоя смерть, Шаха. Глянь-ка… Непередаваемые ощущения, верно? Я дарю тебе жизнь. Как считаешь, жизнь твоя долга моего стоит?

Шаха часто-часто закивал.

— Пусть уходят, — Санька выпрямился и повернулся к нежданным спасителям. — Нет от них угрозы.

Гопники ползком, ползком убрались в кусты, а потом помчались по широкому соевому полю — только пятки сверкали. Даже шмот свой собирать не стали. Они и впрямь угрозы не представляют; к ментам заяву не напишут, да и в Хабаровске вряд ли теперь решатся отношения выяснять.

— Это знакомый твой?

Двухметровый верзила обратился к Демиду. Сын (господи, сорокалетний сын!) стоял всё ещё потрясённый от встречи, так что смог только растерянно кивнуть. Санька его отлично понимал… Тоже ведь оставил на Амуре совсем ещё молодого парня. Они сейчас, будто, местами поменялись.

Так хотелось побыть с сыном наедине, наговориться… Но настырная каланча не желала, чтобы ее присутствие игнорировали! Известь криво улыбнулся, подшагнул к незнакомцу и протянул правую руку:

— Сашко. Еще прозывают Дурным. Еще Ходолом и Шаци. Большим Ребенком тоже.

— И Сыном Черной Реки, — тихо прозвучало позади.

Верзила выпучил глаза. Руку в ответ не протянул, но, слегка растерявшись, произнёс:

— Петр.

Теперь настало время Саньке застыть. Двухметровый рост, черные волосья на пробор расчесанные, такие же черные и колючие глаза. Лицо вытянутое, но щечки припухлые. И непокорные усы.

— Петр Первый?

Обернулся на Демида, но оба спасителя непонимающе смотрели на чудом воскресшего (и омолодевшего) Дурнова.

— Петр Алексеич, царев брат, — уточнил Дёмка, подтвердив санькины подозрения.

Однако…

— Кажется, нам нужно многое друг другу рассказать.

Санька отвёл спасителей к уснувшему костерку, разлил по кружкам еще теплый чай из армейского котелка. И посыпались вопросы.

Дурной (а постепенно, с каждым словом сказанным «по-старому», Санька всё больше ощущал себя тем самым Дурным) рассказал сыну, что же с ним стало по пути домой. Как погиб он от рук палачей боярина Шереметева… И оказался здесь.

— А что это за «здесь»? — перейдя на шёпот, спросил Демид. — И почему ты юн? Это мир мертвых?

— Нет. Не дай бог, если в мире мёртвых по-прежнему будут разводить гопники. Это мой мир, Дёмушка. Мое настоящее, а для вас — далекое будущее. Отсюда, вот таким пацаном, незнамо как я попал в ваше время. Жил вместе с ундиканами, потом попал в ватажку Хабарова, а опосля… В общем, больше двадцати годков там прожил, уже в полной мере считал те места и то время своими. А как помер — получается, вышвырнуло меня обратно. Не спрашивайте как, сам не ведаю.

Спасители молчали. Понятно, что людям XVII века осознать сказанное непросто. Санька и сам не совсем осознавал.

— Да будя уже обо мне! — поспешил Дурной сменить тему. — Лучше объясните мне, как царь Пётр с простым черноруссом в паре оказался.

— Ну, твой сын не простой чернорусс, — нахмурился Пётр. — А я не царь.

— Как?.. Ах да! Федор ведь жив. Но как ты… вы… ты на Амур попал?

Царевич поведал, как сложно развивались отношения между Россией и Черной Русью, и как Москва решила поставить царёва родича над мятежной землей, дабы примирить. Санька слушал не столько о делах петровых, сколько о том, как же сильно свернула на сторону история. Но не ушло от него и то, как странно на слова севастократора реагировал Демид. То глаза опускает, то что-то досказать норовит, да сам себя сдерживает.

— Тааак… — неожиданно по-отцовски, по-командирски повернулся он к 40-летнему сыну. — Ну-ка, теперь ты реки.

Демид какое-то время молчал. Потом поднял на Петра виноватые глаза.

— Прости, государь, — и поведал Саньке (да, видимо, и царевичу тоже), как всё было на самом деле. Как лекарь Хун Бяо, он же Олёша, начитался записок Дурнова, как удумал «спасти» царёва брата и организовал «ссылку» того на Амур.

Пётр слушал, гневно раздувая ноздри, но молчал. И, когда заговорил, наконец, обратился не к Демиду, а к нему, к Саньке.

— А ты пошто так всему дивишься? Пошто в записках тех обо мне писал, коли даже не видал меня? И царем пошто меня назвал?

Теперь уже Дурной почувствовал себя нашкодившим ребенком. Некоторое время он в сомнении кусал губы, а потом махнул рукой — и полилось! Он рассказал, что в его изначальном мире царь Федор проправил всего шесть лет. Что потом в стране хозяйничала сестра Софья. Поведал, как тяжко досталась Петру корона, и как круто он распорядился своей властью. Живописал тяжелую и долгую войну со шведами, но больше того — как радикально перетряхнул Пётр всю Россию. Изменил армию, построил флот, перестроил государство, подчинил церковь. И про бритье бород с немецкими платьями рассказал, и про постройку города на болоте, что стал новой столицей.

— Триста лет семья Романовых Россией правила, — подытожил он. — И никого не было более великого, нежели ты, Пётр Алексеич.

Демид смотрел на севастократора с какой-то опаской. А тот… Теперь уже Петр молчал. И молчал очень долго.

— Так вот какой судьбы ты лишил меня.

Саньке стало стыдно. Но немного не по-настоящему.

— Получается, так. Но зато не было и стрелецкого бунта, в котором половину твоих дядьёв порешили. Но главное — в России не случилось новой Смуты. Вместо двадцати лет грызни страна развивается. Федор намного раньше делает то, что пришлось спешно делать тебе. Табель о рангах уже есть, армия почти перестроена. Развивается образование. Только ориентир, как я понял, взяли не на неметчину, а на Византию. Ну, а море — к морю вышел ты.

Санька улыбнулся.

— Не серчай, государь. Всё не так плохо. Олеша ведь и впрямь тебя спас. Под сильной властью Федора и его наследников ты бы и вправду зачах. Вот тогда уж мог бы меня винить. А в Черной Руси всё иначе. У тебя тут может сложиться совсем другая судьба! И не менее великая! На Тихий океан европейцы еще толком не пришли — и вы всё это можете подобрать. Стать на море главными торговцами и главной военной силой. Выстроить там совсем иную Россию — Россию вольных и деятельных людей.

И снова пауза. Наконец, Санька устал оттягивать неизбежное. Собравшись с духом, повернулся к Демиду и спросил о том, о чем хотел с самого начала. Хотел, да боялся до жути.

— А что… Чакилган? Как там Княгиня?

— Жива, отец. Жива и тяжко ничем не больна. Она, почитай, все эти годы не верила, что ты помер, — Дёмка недоверчиво мотнул головой. — Она одна и не верила. И, поди ж ты, права была…

Что тут началось в Санькиной душе! Закипело, забурлило!

— Так что же мы… Тогда я с вами пойду!

— Куда пойдешь?

— Ну, в яму эту. Раз вы оттуда ко мне пришли, значит, по ту сторону выход в ваш мир. Пошли!

Демид и Петр глянули в развороченную земляную стенку. Тоже оживились. Но Демид обернулся, бросил взгляд на своего малолетнего отца и засомневался.

— Батя… Ты же видишь, каков я стал? Ты пойми, что и матушка тоже состарилась. Не шибко пощадили ее годы…

— Да и пофиг! — вспылил Санька. — Это-то здесь причем! Если надо будет — тоже состарюсь! Пошли, пошли!

И он почти силой поднял спасителей на ноги, потащил их в яму. Увлекаемые его ярой силой Большак и севастократор спрыгнули в яму, коснулись земляной стены — и та их пропустила. Ушли в никуда руки, затем удалось шагнуть в твердь и ногами, потом и тела проходить начали.

Санька шел за ними след в след. Неужто, вернется? Неужто, всё взаправду?

И наткнулся на землю. Не пускала она его! Не было! Не было дороги назад!

Взвыл Санька и едва-едва успел ухватить Дёмку за подол кафтана. Чуток еще — и ускользнул бы тот в чудном портале.

— Стой! — зарычал он, давя слёзы. И потянул сына на себя.

— Что, батя?

— Не пускает землица, сынок. Видно, исчерпал я свои желания. Все, как есть, исчерпал. Ты… Ты уж передай матери привет от меня… Поклон земной передай…

Дурацкие, мертвые слова! Санька нервно теребил штанину энцефалитки, пояс. Вдруг нащупал рукоятку засунутого за пояс ножика. Того самого, что нечаянно нащупал на дне раскопа. Ножика, который просто не мог так прекрасно сохраниться в земле. Ножика, который так сильно смахивал на подарок старика Кудылчи и который он сам когда-то передал на хранение одной спасённой им даурской девушке.

— Вот… Ты передай ей его, Дёмушка. Скажи, мол, Сашика тебе дает на время. А потом придет и заберет… Скажи, я обязательно найду дорогу и приду. Приду! Слышишь?