Конечно, чахарцам просто необходимо было выждать. Чтобы сгоревший посад остыл. Чтобы тысячи и тысячи стрелков смогли подвести коней на расстояние полёта стрелы и начать кружить по округе, заливая этими стрелами защитников Кремля. На пятый день они это сделали. Степняки вопили, настегивали лошадей, натягивали луки в красивом развороте. Били часто, не жалея запасов — у каждого к седлу приторочено по два тугих колчана.

Так-то московитом от дождика из стальных жал было не холодно, не жарко. Встань за кирпичным зубцом да посвистывай: даже сотня тысяч стрел кладку не раскрошит. Токма одно обидно: в ответ пульнуть нельзя. И для живота опасно. Но самое важное: дострелить нет возможности. Пуля свинцовая, может, и долетит до нехристей — всё ж бутырцы с поверху бьют. Но в такую даль целиться уже смысла нет — пуля полетит, куда Господь положит. Да и сила убойная у свинчатки сойдёт на нет. Куяк или шелом точно не пробьет. А впустую палить на кой? Порох-то в крепости сам собой не родится. И подвозу не ожидается.

Тихо было лишь на северо-восточной стороне, где стены Кремля близко подходили к берегу речушки Новомосковки. Из-за бегущей воды к стенам не подскочишь, так что тут чахарцы не усердствовали, оставив защитников в покое. На прочих же стенах бутырцы с преображенцами даже не высовывались, ждали более удобного случая. Может, стрелы у степняков кончатся…

Работали одни пушкари. Вот для них чахарцы носились, будто, на ладони. Дроб, конечно, тоже не долетит, а вот ядрышки — даже настилом — за милую душу. Пушкари жгли порох, аки черти — жадно и весело, с каждым ядром, утаскивая в ад по связке грешных душ. Но и монголы были не дураки — понимали, откуда угроза. И принялись заливать стрелами раскаты, на коих пушчонки стояли.

По счастью, никого не убили (пушкарь — человек редкий, а потому бесценный), но поранили уже с десятка два. Начала пальба потихоньку стихать. Тут-то с хрустом и скрипом к стенам Кремля поползли тараны. Бурни-хан все эти дни старательно готовился: его люди сколотили шесть подвижных крепких навесов, к которым подвязали по связке стволов. И вот эти развалюхи медленно двинулись к Кремлю: к обоим его воротам и к стенам, где имелись достаточно ровные проходы.

— Артиллерии — огонь по таранам! — сразу же отдал приказ Патрик Гордон.

Вестовые помчались к стенам и башням, пушкари завозились. Только и конница нехристей на пушкарские раскаты озлилась ещё более. Всадники обстреливали их нещадно, даже стали поближе подбираться, дабы не дать мастерам огненного боя и головы поднять. Кое-где ловкие командиры уличили миг и подняли своих стрелков над стенами. То тут, то там раздавались залпы — и десятки зазевавшихся чахарцев валились с коней. Раненые животные принялись метаться, опрокидывая соседей. Пользуясь сумятицей, пушкари начали палить по таранам, но и сами стали ловить стрелы и ложиться один за другим.

Тревожнее всего были те из таранов, что ползли к воротам. Устинка Перепёла приметил, что одна пушка, нацеленная на такой таран, совсем стихла — и самовольно метнулся к башенке. Там, на раскате всё было утыкано стрелами так, что ногу поставит негде. Из девяти человек кое-как шевелились лишь трое. Людолов плюхнулся на пузо и подполз к горячему стволу.

— Кажи, делать что? — рявкнул он в ухо тяжело дышащему пушкарю.

— Ташшы её назад, — устало пробормотал вислоусый мужик, с трудом перебивая шум сечи.

— Доколь?

— Чтоб до жерла мог дотянуться…

Перепёла сел на зад, ухватился за край рамы и потянул тяжеленную пушку на себя. Стрелы свистели песню смерти, но пока слишком высоко. Кряхтя и натужась, он таки вытянул ее и поворотился к пушкарю.

— Теперича банник бери, макни яво в тоем ведре и прочисть ствол…

С мокрым банником людолов улёгся вдоль пушки и принялся шуровать палкой туда-сюда. Над раскатом торчали только его руки, но и тут Устинке до ледяного хлада в брюхе казалось, что нехристи выцеливают их и шлют свои стрелы. Руки мелко дрожали.

— Снаряжай теперя… — вислоусый лежал, уже не открывая глаз. — Вона, ящики. Картуз, пыж… ядрышко.

Перепёла пальбе из пищали был выучен знатно, так что закон стрельбы понимал. Снарядил ствол, закатил ядрышко, прибил для верности банником. Теперь надо пушку взад вернуть. Развалившись на раскате, людолов всем весом принялся давить на колоду… Но чёртова пушка не хотела двигаться!

— Сатанинское отродье! — выругался Перепёла, чуя на щеках слёзы бессилия. — Эй, пушкарь! Сможешь подмочь?

Обернулся: вислоусый уронил голову на бок. На шее его ещё билась жилка, но в помощники он уже не годился.

— Так твою растак! — заорал в ярости Перепёла, поднялся на ноги и, стараясь прятать тело за стволом, приподнял край колоды. Надрывая спину, он грудью и брюхом толкнул пушку вперёд. Та поначалу строптивилась, но затем дёрнулась и встала на место.

— Съела, паскуда! — радостно заорал Устинка и хлопнул ствол по тяжёлому крупу.

И в тот же миг рухнул на доски, так как едва не словил враз три стрелы. Переведя дух, выглянул наружу — и завыл. Покуда он тут с пушкой корячился, монголы-черти уже продвинули таран, и тот сошёл с линии выстрела. Надо вправо поворотить!

— Да ты ж тварина! — Перепёла перекатился вправо и принялся давить плечом; однако паскудная колода вообще не хотела двигаться!

Людолов, матерясь на чём свет стоит, пихал пушку и так и этак — да всё без толку. Вдруг откуда-то из-за спины появились две здоровенные руки, и рублёные пальцы впились в тёсаную доску.

— Щас сладим! — прогудело, как из бочки.

Перепёла поднял взгляд и увидел над собой молоденького, но дюжего (как и вся царевичева сотня) преображенца. На груди — еще немятый и блескучий нагрудник, на башке — странный шелом с двумя козырьками по бокам. Щёки — алые, как у девицы, бородка жидкая и пушистая, но силища в руках небывалая! Воин согнулся, как в земном поклоне, закряхтел от натуги — и колода пошла!

— Харош! — заорал радостно людолов, приметив, что ствол пушки снова нацелился на еле ползущий навес.

Детина с довольным видом разогнулся, потирая поясницу.

— Вишь, черноросс, сла…

Чёрная толстая стрела прошила его крепкую шею. Не успел почти мёртвый преображенец осесть на раскат, как ещё три стрелы впились в его лицо, плечо, а парочка сломалась о цельную пластину нагрудника. Детина выдохнул с изумлённым взглядом. И больше уже не вдохнул.

Перепёла охнул. Но тут же сжал кулаки, отпихнул от пушки тяжёлое тело преображенца — и замер.

— А дале-то как?..

— Сыпь затравку…

В дальнем углу раската лежал мелкий пушкарь. Пушкарёнок совсем. Безусый. Мятые гусиные перья стрелы цветком распустились над его грудиной, так что людолов думал, что парнишка мёртв. Но ошибся.

— Вона… — пушкарёнок пальцем тыкал в мешочек с порохом. Он не говорил, а шипел, каждое слово заканчивалось свистом. — Ткни пробойником… в дырку… Картуз пробить потре… И сыпь затравку…

В горле раненого забулькало, он задёргался и в каком-то исступлении сквозь кровавую мокроту выкрикнул:

— Пли!..

Нельзя сидеть! Таран неумолимо движется, ещё вдох-другой и тварина вновь уйдёт! А подвинуть пушку теперь точно некому. Нельзя! Но у Перепёлы руки опустились. Он упал головой на тёплый ствол и зажмурился. Хоть бы, нашла уже и ево стрела монгольская!

«Пли!».

Подскочив на месте, Устинка выворотил из чьих-то мёртвых пальцев пробойник, проткнул им заряд через запальное отверстие, а опосля от души насыпал сверху затравочного пороху. Пальник он уже давно приметил. Красивый, с литыми бронзовыми ушками, на кои был намотан тлеющий фитиль. Лёжа на досках раската, подтянул его к себе и сунул алой пипочкой фитиля прям в горку пороховой мякоти.

Пушка грохнула, подпрыгнула, обдала раскат вонючим облаком дыма. Перепёле вдарило по ушам, он закашлялся от вони и без сил упал на спину. Лишь, когда серость над головой сменилась густо-синим небом, заставил себя перевалиться на пузо и осторожно приподнялся на локтях.

Его единственное ядро не пропало зазря. Оно легко пробило крышу, а затем подломило один из опорных столбов навеса. Уже повреждённый таран затрещал и завалился набок. Тяжеленная связка брёвен лежала на земле, и даже две дюжины монголов не смогут доволочь её до ворот. А с воротной башни отчаянные защитники уже метали туда горшки со смолой. Авось раза с десятого докинут, а потом и подпалят.

Людолов распластался на раскате, среди трупов, и принялся громко хохотать.

…В тот день из шести таранов на подходе порушили четыре. Два уцелевших ухитрились подползти к самым стенам — где пушки уже не могли их достать. Один двинулся к малым западным воротам, а другой — к северной стене. Патрик Гордон велел оставить в покое последний (пусть-ка попробует продолбить камень нижнего яруса стен!), а на уничтожение первого бросил все силы.

Часть бутырцев изнутри подпирала ворота брёвнами, камнями, в то время, как с башни — под лютым обстрелом! — другие старались поджечь таран. Нарочито промоченный навес загорался плохо, но всё-таки со временем заполыхал. Монголы бросили его, хотя, ворота успели уже заметно повредить.

— Засыпайте их сзади! — приказал Гордон, и защитники принялись заваливать камнями и засыпать землёй воротный проход. Теперь, если монголы и выломают створки — это ничего им не даст. Но и у Кремля останется всего один выход.

Добив последний таран, московиты заставили монголов отойти. Несколько сотен их всё еще вились вокруг крепости, выискивая слабые места, пытаясь выцелить зазевавшихся бутырцев. Но в такой перестрелке они больше теряли сами, и ближе к закату все чахарцы отступили к своему огромному лагерю.

В этой сече в войске севастократора вышло много поранетых, по счастью, большей частью совсем легко.

— Насмерть лучники побили всего три десятка, это из хорошего, — отчитывался Мартемьян Нарышкин.

— А из плохого? — набычился Пётр Алексеич.

— Половина из них пушкари.

— Потребно нынче отобрать смышлёных и отдать в пушкарскую науку! Пусть на раскатах, в бою и учатся!

— Твой советчик чернорусский в смышлёных оказался, — хмыкнул голова преображенцев. — Бают, одним ядром таран завалил. Опосля боя на раскате одни мертвяки, и только твой Перепёла живёхонек.

— И его отрядить значит, — кивнул севастократор. — Мне пушкари нынче потребнее советчиков.

— Вижу, — уже без улыбки ответил Мартемьян. — Ты вона всех их от себя отогнал.

Опосля заката, царевич велел призвать к себе всех командиров, всех уцелевших пушкарей и отличившихся солдат.

— Богатыри! — радостно кричал он своим людям. — Обломали рога басурманам! Теперя пусть только сунутся!

Он выкатил на площадь три бочки хлебного вина и от души угощал всех вокруг. Говорил много и неспроста: решил государь подбодрить своё воинство, поведать ему, что дела-то у московитов, на самом деле, идут чудесно!

— Вы не глядите на то, что Орда велика. Они за стеной! И стены наши им не по зубам! Со всей силой к нам подступили — и шиш им! Почти все живы! Монголов же полегли многие сотни! Стены крепки, запасов пороху да свинцу — преизрядно! Еда тоже есть! Сдюжим!

Бутырцы и преображенцы царя поддержали, но не то, чтобы истово.

— Конечно, зелена вина мало. Тут потерпеть придётся, ребятушки! — подбавил царевич шутку, и вот тут уже воины грянули дружно.

Коли, начистоту, то севастократор душой не кривил. Степняки плохо умели брать крепости, а более тысячи человек легко могли оборонять каменно-кирпичный Кремль. Хоть, до новой зимы. Коли эти богоданные всадники полезут на стены — умирать им тысячами! Подпалить крепость тоже не выйдет. И запасов в казне правителя немало. Опять же, лишние рты вовремя вывезли.

Одна только вещь была в недостатке. И о ней как-то не думалось поначалу.

Вода.

В Кремле стояли два глубоких колодца, достаточно напитанных водой. Новомосковка, опять же, текла под самой стеной, и вода в ней была пригодна для питья. Не было ранее никаких забот по этой части… А ныне появились. Потому что войско богдыхана взяло крепость в полную осаду. Сотенные отряды гарцевали с полными колчанами со всех сторон и пресекали любую попытку выйти; наказывали за любую неосторожность на стенах. Даже южную сторону, с большими воротами, выходящую на Сунгари, старались перекрыть. От кремлевских стен до берега большой реки саженей с двести и всё — по открытым местам, так что большую часть берега московиты перекрывали. Если не пищалями, то пушками. Но всё равно монголы там кружили непрестанно.

А в крепости самой скопилось более тысячи воинов (это ежели считать с ратью, в кою согнали мужиков, охотников, да тех холопей, что не разбежались). Кроме них — еще сотни три небоевых людишек, пара сотен лошадей да коров, мелкого скота тоже хватало. И все они хотели пить каждодневно. Животина, она легко и речной водой обошлась бы (да что уж, с великой жажды и человеку было б ее испить не зазорно!) — только вот та вода теперь за стеной. А за стеной — то же, что и за тыщу вёрст. Колодцев же на такую тьму ртов не хватало.

Первым беду приметил, как ни странно, Иван Нарышкин. Вельможа еще до первого приступа выпросил у севастократора пару десятков мужичков и решил прокопать два новых колодца. Причем, кто-то надоумил боярина, что рыть надобно не на открытом месте, а прямо внутри изб! Чтобы, ежели враг учнёт стрельбу навесную — то можно без опаски внутри воду набирать.

Копатели быстро добрались до водоносного слоя, однако ж, долгое время в этих колодцах будет лишь муть да взвесь.

— Беда токмо в том, что воды-то под Кремлём ровно столько сколько есть, — вздыхали опытные людишки. — Тут хоть два колодца, хоть два десятка — они больше воды из земли не вытянут.

Так оно и оказалось. Уже на день опосля приступа оказалось, что питья защитникам крепости не хватает. Обиход раненых требовал очень много воды. О купаниях разговор уже и не шёл, тут жажду утолить не хватало!

— Считаю необходимым ограничить выдачу воды, — не сказал, а потребовал тогда Патрик Гордон.

Его послушались. У всех колодцев выставили стражу — разумеется, преображенцев царевича. И со временем это всё вылилось в острую нелюбовь меж синекафтанниками и бутырцами. Но в первые дни все ещё терпели друг друга — покуда жажда не выедала разум.

А вот со скотиной уже не договоришься. Коням что-то еще доставалось (хотя б, той же мути из новых колодцев), а вот прочих тварей оставили без воды.

— Надо резать, — вздохнул старший Нарышкин, глядя на мрачного племянника-царевича. — Ежели осада затянется, они всё одно подохнут, только уже такие отощавшие будут, что и есть нечего станет.

На седьмой день осады Кремль весь пропах кровью…

Конечно, водяную беду пытались решить. Прежде всего, в Новомосковке. Речушка протекала так близко, что со стены ведро на веревке можно добросить. Другое дело, что пока то ведро доволочишь, воды в нём на четверть останется — и та, вся в землице. Но всё одно — метали вёдра. Делать страже особо нечего было, а пить дюже хотелось. Вот и баловались. За день так и полбочки могли натаскать.

Как стало совсем плохо с питьём, бутырцы озаботились серьёзным сбором воды. Смастерили веревочные лестницы, отобрали самых шустрых — и по первой же темени пустили их за стену. Каждому — по два-три ведра скинули. Стрелки тихо крались, черпали водицу (по первО́й, конечно, сами от души напивались — но кто тут осудит) и шустро бежали назад. Дабы ускорить водоносное дело, бутырцы удумали пропихивать вёдра в бойницы. Те, конечно, узкие, человеку в них не пролезть. А вот маленькое ведро протиснется. Особо удобны тут оказались походные кожаные вёдра.

В первую ночь несказанно обогатили Кремль водоносы! Впервые всласть напоили даже всю скотину. Но уже на следующую хитрых бутырцев встретили стрелы.