Всадники выдвигались неспешно. Вернее, отдельные группы носились, как угорелые, но в целом многотысячная туша, казалось, еле ворочалась. Неведомый враг (а это был враг — кому тут еще можно взяться!) стремился занять высоту и перекрыть всю, еще не очень широкую, долину речки.

Дауры среагировали первыми.

— Монголы! Монголы! — заголосили они.

Всадники быстро вскакивали на боевых лошадей, самые расслабившиеся суетливо затягивали подпруги на сёдлах. Князья и предводители отдельных отрядов с громкими воплями крутили над головами саблями, созывая своих людей. Аратана нигде видно не было.

«Монголы» — Сашка похолодел. С такого расстояния он толком еще ничего не мог рассмотреть, но, похоже, дауры не ошибаются: низенькие лохматые лошадки, развевающиеся на ветру бунчуки.

«Но откуда? Откуда столько?!» — не мог прийти в себя Дурной. Число врагов пока трудно оценить. Но это явно не одна тысяча. Откуда бы им тут взяться? Восточные монголы давно и надежно подчинены маньчжурскому императору, именно они и называют его богдыханом. Многие монголы удостоены чести воевать в Восьмизнаменных войсках, поставляя туда легкую быструю конницу. И Санька точно знал, что многие из них сейчас в Китае — уничтожают остатки сопротивления цинской власти. Чтобы собрать несколько тысяч — надо обойти немало племен!

«Да и когда бы? Чтобы дойти сюда им не меньше недели понадобится, — рассуждал Санька. — Но скорее — намного больше. А неделю назад темноводское войско только-только с Уссури свернуло… Не могли они из-за нас. Никак не могли».

Атаман зарядил себе пощечину: не время сейчас заниматься исследованием этого вопроса. Он быстро оглянулся — в поле зрения находилось не более двух сотен казаков — в основном, воеводского полка — которые растянулись на несколько сот шагов. Дальнейших скрывал поворот.

— Бегом! Все сюда! — заорал он, забегая на небольшую каменистую горку — скорее, кочку — посреди относительной равнины.

Врага видели уже все, так что никто не стал выпендриваться на тему «чего это какой-то воровской атаман нами командует». До монголов еще довольно далеко, может быть, километр, и конная орда пока больше топталась на месте, выстраиваясь поудобнее. Но расстояние обманчиво — всадники очень быстро преодолеют его. Не успеешь «Отче наш» пробормотать…

Санька, наконец, высмотрел Тютю, который скорой рысью несся в его «командирской кочке».

— Митька! — орал ему Дурной. — Пошли людей, пусть Аратана найдут. И пошли людей взад — пусть подгоняют отставших. Пусть всё бросают и бегут сюда!

Дончак хмуро кивнул, не доехав до атамана, и начал разворачивать коня.

— Стой! — Санька с ужасом хлопнул себя по лбу. — Стой! К берегу пошли людей! К кораблям! К кораблям!

Пушки! Все их пушки, которые так неудобно перевозить на лошадках, сейчас были на кораблях. Вместе с самым ценным дуваном, стратегическим запасом пороха, ядер и свинца.

— Как специально, — процедил сквозь зубы Дурной. — Вот дебилы…

А в Нингуте эта мысль казалась всем такой удачной! Кораблей и суденышек было мало, зато они могу взять самый негабаритный груз! Вот оно истинное удобство!

И сейчас самое эффективное оружие против плотной конной атаки вальяжно покачивалось на волнах маленькой речки Муданцзяни. Вроде и недалеко: но ведь еще надо выгрузить, установить, подготовить к стрельбе… Да куда там! Сначала надо доораться, чтобы на бусах услышали приказ. Отреагировали…

— Нахер, — устало выдохнул беглец из будущего, махнул рукой — и принялся расставлять пехоту. Все имеющиеся в его распоряжении две сотни.

Аратан отреагировал самым первым.

— Сашика! — услышал Дурной резкий крик, когда показывал пашковцам, где выстроить жиденькую цепь пищальников.

— Аратан! — Санька слегка выдохнул. — Готовы ли твои?

Маленький тигр лишь кивнул.

— Собери всех в кулак. Пусть сотня Тютя прикрывает самый берег, а ты встань повыше. Надо дождаться пехоту. Если монголы рванут раньше — надо их задержать. Любыми способами!

Дальше было как в кино: на севере заревели низкие рога. Хриплый вопль первых подхватили десятки других. Гнетущий рёв перекрыл все прочие звуки.

Многотысячная орда стронулась и очень медленно (пока!) пошла на врага.

— Уже, — улыбнулся чему-то Аратан и толкнул пятками лошадь. — Задержим, Сашика.

Дауров было более четырехсот. Здесь собрались лучшие воины Темноводья, а батар почти ни в чем не уступал «среднему» монголу. Только тех было в пять, а то и в десять раз больше. И к войнам этот суровый народ привык гораздо больше. Аратан, Делгоро и остальные повели широкую даурскую волну прямо в центр, а затем стали заворачивать направо. Как хищная птица, они вознамерились столкнуться с монгольской лавой по касательной. Осыпать стрелами, сбить напор, затем ударить по первым рядам — и уйти на правый фланг. Чтобы перегруппироваться и ударить снова.

Санька, продолжал орать на свою пехоту, которая подтягивалась к передку с красными от бега лицами — но посматривал на происходящее впереди. Дауры действовали на изумление слаженно. Все-таки эти народы, не знающие грамотного войскового управления, с привычными задачами справляются отлично. Конница Темноводья заходила на дугу, чтобы хлестко ударить врага своим левым крылом. Темноводский атаман знал, что на этом фланге идет род Чохар. И никто иной.

Стрелы и дротики взметнулись в небо. Монголы заметно сбавили темп, даже притормозили, чтобы избежать удара. Но маневр дауров был им понятен, поэтому левый фланг атакующих, наоборот, начал укоряться. Кочевники настёгивали своих коней, из-за спин передовых выходили всё новые отряды. Они тянули строй, вытягивали его в тонкую никту, которая загодя охватывала то место, куда собрались отойти дауры!

— Нет, — просипел Санька, которому с его кочки отлично был виден монгольский замысел. Но его вряд ли заметили сами дауры, там, внизу, в самой гуще боя.

Дурной перестал орать на пехоту. Он дышать не мог, глядя, как неизбежно его конница, его друзья, его соратники влетают в расставленную ловушку.

И ничего сделать нельзя.

Грохот столкновения двух конных ратей оглушил его. Этот звук нельзя описать, слишком много компонентов входит в него. Страшный звук. Дауры вломились в левый фланг монголов, началась яростная рубка. В это же время притормозивший было центр атакующей армии резко прибавил, стесывая напрочь левое крыло хищной птицы.

Стесывая род Чохар.

А из тыла левого крыла вылетали всё новые десятки монголов, норовя полностью окружить жителей Черной Реки.

— Атаман!

Санька, словно, от наваждения отошел. Перед ним выстраивались всё новые пищальники и копейщики — уже около полутысячи. Но казаки — все как один указывали ему на реку.

Там плыли корабли.

Плыли! Плыли, мать их, вниз по реке, вместо того, чтобы пристать и дать им треклятые пушки! Черт, они что, приказ не получили?! Или получили и…

На бусах сидела неполная сотня Ивашки. И полусотня долговязого казака Бориски Бутакова — Пашков не мог допустить, чтобы самую ценную добычу везли лишь «воры»-темноводцы.

И вот они уходили. Единственные, кто имел шанс сбежать из этой бойни.

«Может, и правильно? — устало подумал вдруг беглец из будущего. — Хоть кто-то спасется».

Он смотрел, как трофейные кораблики стройной кильватерной колонной проплывают мимо места битвы — и с удивлением понял, что не испытывает гнева. Если кто и должен выжить в этой бойне — так это «Делон». У него дар выживать.

В это время кораблики окутал едкий дым, а через миг по ушам Дурнова ударил грохот: речная флотилия влепила из всех доступных стволов прямо по правому флангу монголов, который накатывал на жидкую цепочку отряда Тюти.

По щекам Саньки потекли слезы.

«Прости меня, Ивашка, Христа ради — опять я о тебе гадости думаю. А ты нас спасаешь. Отмел мой дурацкий приказ — пушки все равно не подготовить к бою на суше — и сделал единственное возможное».

Правый фланг врага смешался. Но дальше темноводский атаман уже ничего не видел — конная лава катила на его пехоту.

— Пищали к бою! — заорал он тем, кого уже успел выстроить.

Редкие стрелы летели на их строй, свистели вокруг его «командирской кочки», но Саньке почему-то вдруг стало так всё равно… Он вздел над головой меч с оскаленной головой черного дракона и отдал команду:

— Пли!

Даже три сотни стволов (а пока в его распоряжении больше не было) смели первую волну врагов. Облако вонючего дыма на несколько вдохов укрыло пехоту от конных стрелков.

— Копья — шаг вперед! Теснее! Упирай пятку! У кого есть багинеты — вставить! У кого нет — перезаряжай!

Трудно командовать. В этой полутысяче его темноводцев, привычных к командам — не больше сотни. Остальные — албазинцы и пашковцы. Кто-то делал лишь то, что привык, кто-то начал сдавать назад, повинуясь такому понятному страху.

— Стоять! Стоять! — орал Дурной, бегая по заду строя. — Монголы не пойдут на копья!

Кое-кто сослепу всё таки пошел. Пара десятков всадников из «тумана войны» вылетели прямо на острия рогатин, пальм, копий и багинетов. Кони с воплями боли и ужаса вставали на дыбы, падали, калеча своих и чужих. Но основная масса монголов притормозила, завертелась, закружилась броуновским движением.

Линия выстояла.

«Сейчас-сейчас, — накручивал себя Санька, отсчитывая бесконечные секунды, положенные для перезарядки. — Сейчас мы им вторым залпом вломим».

Враги не стали ждать. Четыре из пяти из них имели луки. Кружа, вертясь и матерясь, они выхватили свое грозное оружие и принялись на скаку осыпать стрелами пеший строй. И опять же, будь тут все темноводцы — хорошо одоспешенные — ситуация оказалась бы не столь печальной. Но и у пашковцев брони имелось маловато, а уж албазинцы вообще обряжены, кто во что горазд. Люди кричали от боли.

Люди хотели бежать.

— Пищали! Пли! — заорал атаман, надеясь, что большинство уже перезарядились. Без багинетов у него оставалось стволов двести — выстрелили, наверное, сто пятьдесят.

«Нельзя дальше стоять, — понимал Санька. — Тылы ползут, как черепахи. Нас тут всех перестреляют, пока до третьего залпа дойдет. Надо атаковать, пока они смешались. Опрокинуть их, прорваться к даурам…» — он еще надеялся, что попавшая в окружение союзная конница там, впереди, еще дерётся.

— Вперед! В атаку! — приказал атаман, и случилось страшное.

Строй не сдвинулся.

Нет, несколько десятков бросились вперед с яростными криками. Те самые темноводцы, привыкшие, что приказ надо выполнять всем вместе и сразу. А вот прочие — остались стоять на месте. Потому что кто-то приказал им идти прямо на смерть.

Да, можно было бы объяснить каждому, что стоять на месте — это еще более верная смерть. И, поразмыслив, почти каждый из них признал бы атаманову правоту, преодолел инстинктивное желание зарыться в землю и двинулся вперед. Только нет никакой возможности провернуть подобное в бою. В бою можно только услышать приказ, и, не думая, слепо исполнить, надеясь, что его тебе отдал мудрый полководец, а не идиот в золотых позументах.

— Вы чего, суки?! — орал на свой строй Дурной, пока монголы рубили и расстреливали в упор его людей. Его ватажников!

Он уже сам хотел рубить трусов, раньше монголов. Да не вышло. Сотни всадников врага появлялись справа и слева. Размахивая саблями, опуская легкие пики, они охватывали строй казаков с флангов, заходили с тыла.

Метательное копье ударило Саньку в наплечник, развернуло и едва не скинуло с «командирской кочки». Атаман восстановил равновесие и спрыгнул с нее сам. Уклонился от какой-то бешено скачущей лошади, рубанул в спину удаляющемуся всаднику, получил толчок, резко откатился в сторону, понял, что выронил меч, вскочил, рыская глазами в поисках хоть чего-нибудь, чем можно бить врага…

Прямо на него неслась непривычно крупная лошадь. Удивительно, но Санька смог в мельчайших деталях рассмотреть богато украшенную бронзой сбрую, яркие алые сапоги с загнутыми носами в литых стременах. Рассмотрел довольное лицо явно знатного монгола в дорогом пластинчатом доспехе. И затем увидел свою смерть.

Не старуху в черном с косой, а крепкую шипастую булаву, которая плавно, как падающее перо, опускалась на него с самых небес. Она нисходила так медленно, а он ничего уже не мог сделать. Ничего! Кроме как принять удар.

«Нет! — истерично вопил маленький Санька в его голове. — Нет! Это же смерть! Нет! Не хочу! Хочу жить! Пожалуйста! Только жить!».

Но Дурной даже рта открыть не смог. Потому что сначала вдруг вспыхнул яркий свет. А потом наступила полная тьма.