В своей библиотеке я нашел маленькую книжечку «Дмитрий Николаевич Журавлев». На оборотной стороне титульного листа написано: «Милому, милому, дорогому Виталику Вульфу. С благодарностью за внимание, заботу, ласку. За чудесные ночные разговоры. За прелестные показы. За Марью Ивановну. За то, что Вы очень хороший, талантливый, тонкий и чуткий человек. От души желаю Вам творческих и жизненных успехов, радости и всего светлого. На память о наших бакинских встречах в марте 1957 года. Любящие Журавли».

Эта добрая надпись с сильно преувеличенными похвалами сделана выдающимся чтецом Дмитрием Журавлевым. Недавно отметили столетие со дня его рождения, в Доме актера был вечер, но мне не позвонили, и узнал я о нем слишком поздно.

Познакомился я с Дмитрием Николаевичем еще в студенческие годы в доме когда-то очень известного замечательного чтеца Антона Шварца, папиного товарища. В годы войны Антон Исаакович Шварц и его умнейшая жена, Наталия Борисовна, жили у нас подолгу.

После окончания университета я пытался поступить в аспирантуру, экзамены сдавал три года подряд. У меня даже сохранилась справка: «Дирекция Всесоюзного Института юридических наук подтверждает, что Вульф Виталий Яковлевич сдал все вступительные экзамены в аспирантуру на «отлично». Дирекция не считает возможным принять его в аспирантуру». В те годы решение института о приеме в аспирантуру должно было утверждаться министерством юстиции, в ведении которого находился институт. Министерство не утвердило мою кандидатуру, судя по всему, по национальному признаку. Отец этого не мог пережить. Поступил я в аспирантуру только осенью 1957 года на заочное отделение. Надо было работать и зарабатывать, и после сдачи экзаменов и уведомления, что принят, я вернулся в Баку.

Еще до моего поступления в аспирантуру, в марте, в Баку проходили гастроли Журавлева. Он с невероятным мастерством читал «Кармен» Мериме, «Даму с собачкой» Чехова, рассказы Мопассана «Лунный свет» и «Мисс Гарриет». Я ходил на все его концерты. Это был выдающийся человек. Невысокий, острый, нервный, талантливый, темпераментный, подвижный, с быстрыми черными глазами, обожавший своих дочерей Машу и Наташу и любивший искусство больше самого себя.

Отца уже не было в живых, умерла и моя любимая тетя Ида, женщина очень красивая, благородная, ненавидевшая сталинский режим и самого Сталина. В один из моих приездов на каникулы домой, незадолго до своей смерти, она рассказала, что у меня есть дядя, ее брат, живущий в Голландии (он уехал за границу еще в 1912 году), и тогда же показала мне старые открытки Женевы, Лозанны, Цюриха, где проводила время до революции. После войны она жила в страхе за папу, за своего мужа, очень умного религиозного человека, и с ужасом следила, как разворачивается антисемитская кампания. Ее не стало в 1952 году.

Живы были только мама и Белла. Журавлевы все свободное время проводили в нашей большой (по тем временам) квартире: двухкомнатной, 52 метра. Белла особенно нравилась Дмитрию Николаевичу. Она поделилась с ним своим желанием, чтобы я вновь уехал в Москву, поступил, наконец, в аспирантуру – тогда казалось, что это спасение и единственная возможность снова оказаться в столице.

В Москву я переехал окончательно только в 1962 году. Но тогда, в далекую весну 1957 года, встречи с Журавлевым и его женой, умнейшей, сильной по характеру Валентиной Павловной, заполняли меня целиком. Дома было грустно, мама никак не могла оправиться после смерти отца, меня спасали молодость и легкомыслие. Душа моя была в Москве. Дмитрий Николаевич почти ежедневно звонил в Москву, он преподавал в Школе-студии мастерство художественного слова, там же училась его дочь, он ее называл Тутик (ныне актриса «Табакерки» Наталья Дмитриевна Журавлева). У него учились Татьяна Лаврова, Алла Покровская, Александр Лазарев, Александр Филозов.

Сам Журавлев был когда-то артистом Вахтанговского театра, играл китайского императора Альтоума в «Принцессе Турандот», но начиная с середины 30-х годов увлекся художественным чтением и в 1940 году окончательно покинул театр и ушел на эстраду.

В годы, когда я учился в университете, чтецкие вечера были очень популярны. Великий чтец Владимир Яхонтов уже умер, но часто выступали с концертами Антон Шварц, Сурен Кочарян, Эммануил Каминка… Дмитрий Журавлев пользовался огромным успехом. В Москве я постоянно ходил на его концерты. Любил в его исполнении Маяковского, «Египетские ночи» Пушкина и особенно – «Медного всадника»:

Возникали ассоциации, совсем не связанные с «Медным всадником».

Потом, когда я учился в заочной аспирантуре и два раза в год приезжал в Москву, оставаясь здесь каждый раз месяца на два, на три, я почти ежедневно бывал в маленькой квартирке Дмитрия Николаевича на улице Вахтангова, на первом этаже. Дверь у них никогда не запиралась, постоянно бывали люди. В его крошечном кабинетике все стены были завешаны фотографиями с надписями – портреты Ахматовой, Книппер-Чеховой, Улановой, Рихтера, Нины Дорлиак, Качалова висели впритирку друг к другу. Везде он бывал, и везде был любим. Домом правила Валентина Павловна, в прошлом певица, не сделавшая карьеры и целиком посвятившая себя Дмитрию Николаевичу и девочкам.

Работал Журавлев очень много, часто ходил в дом Елизаветы Яковлевны Эфрон – с ней он очень считался, она была его режиссером. Казалось, время уже поменялось, Сталина не было, Берии не было, у власти был Хрущев, уже наступила «оттепель», но Дмитрий Николаевич никогда не говорил, что Елизавета Яковлевна была родной сестрой Сергея Эфрона, мужа Марины Цветаевой, и что с гениальным поэтом он был знаком. Уже спустя годы я узнал, что он бывал в Болшеве, был хорошо знаком с Сергеем Яковлевичем и читал Марине Цветаевой пушкинские стихи.

Журавлевым очень увлекались в те годы. Вспоминается любимый им Чехов: «Шуточка», «Тоска», «Красавица», «Муж» и абсолютный шедевр – «Дама с собачкой». «Шинель» Гоголя, «Певцы» Тургенева – все это он читал в концертах, собиравших полные залы.

Однажды, когда впервые была издана Цветаева, Валентина Павловна рассказала мне, что они были с ней знакомы и что она бывала у них дома, а Дмитрий Николаевич вспоминал, как она много курила и глаза ее горели странным блеском, но про Болшево – ни слова. Когда слава Цветаевой после первых публикаций стала расти как снежный ком, Журавли переживали: им казалось, что она принадлежит только избранному кругу.

Дмитрий Николаевич бывал у Ахматовой, преклонялся перед нею; всякий раз подробно рассказывал о своих визитах к Книппер-Чеховой – ее он очень любил, и то, что она была женой его любимого писателя, наполняло его гордостью и неутихающим восхищением. У них на кухне я помню Рихтера и Нину Дорлиак. Валентина Павловна дружила с Ниной Львовной, они были на «ты». Отчетливо помню вечер у них за столом, когда сидели Рихтер, его друг, Нина Львовна и приехавший из Ленинграда театральный критик Симон Дрейден. Я пришел из Большого театра (молодая и очень модная – к сожалению, недолгое время – балерина Елена Рябинкина с Леонидом Ждановым танцевали «Лебединое озеро»), а у Журавлевых, как всегда, много гостей. Обсуждали «Пять вечеров» Володина, спектакль театра-студии «Современник» (играли в помещении филиала МХАТа). Забежала – после «Идиота» с Гриценко и Борисовой – жившая с Журавлями в одном подъезде актриса Вахтанговского театра Ксения Ивановна Ясюнинская, неровная по характеру и острая на язык (в «Идиоте» она играла крохотную ролишку горничной Кати). Все вперемежку делились впечатлениями. Рихтер очень любил театр, его лицо, манера вести диалог, молчаливые взгляды, которыми он обменивался со своим другом, – все врезалось в память.

Меня тут же начали расспрашивать о Марии Ивановне Бабановой – сильнейшем увлечении моей жизни, я старался не пропускать ее спектаклей и к тому времени уже часто бывал у нее в доме. Ее отшельнический образ жизни, нелюбовь к «тусовке» и тень ее гениального актерского дара вызывали особый интерес.

Дмитрий Николаевич любил мои «показы» Марии Ивановны и мог бесконечно слушать рассказ, как я впервые увидел Бабанову. Мы с моим товарищем университетских лет Юрием Орловским (ныне профессором, доктором юридических наук) сбежали с занятий и, проходя мимо Московского театра драмы (так назывался тогда Театр имени Маяковского), увидели толпу в поисках лишнего билета. Шла «Таня» Арбузова. Мы решили, что это пьеса о Зое Космодемьянской, героине Великой Отечественной войны, достали у перекупщиков билеты на ярус и с любопытством начали смотреть на сцену. Появилась маленькая, немолодая женщина с неземным голосом. Сразу поняли, что это не Зоя Космодемьянская, а потом, в антракте, молчали и только горько плакали над судьбой маленькой Тани, не замечая ни возраста актрисы, ни того, что это старый спектакль (он шел уже десять лет). После конца аплодировать мы не могли, мне кажется, что больше никогда я в театре так безутешно не плакал. Спектакль был поставлен замечательным режиссером Лобановым.

Потом я еще много раз смотрел «Таню» и «Собаку на сене». У меня сохранилась программка: 27 сентября 1953 года, утром «Собака на сене», Диана – Бабанова, вечером – «Таня», Таня – Бабанова. Дублеров у нее было много. Диану играли Карпова и забытая сегодня актриса Матисова, а Таню – и Гердрих, и Карпова, и Галина Анисимова, но Бабанова оставляла всех в тени. Это была великая актриса.

В сотый раз повторенный при гостях Журавлевых рассказ о первой встрече с Бабановой на сцене был встречен дружелюбным смехом. Симон Давыдович Дрейден начал рассказывать, как Бабанова играла недавно в Ленинграде в маленьком театре пьесу Джеймса Барри «То, что знает каждая женщина». Ему казалось, что это не было абсолютной победой, он считал, что ей надо переходить на другие роли, восторгался ее Софьей в «Зыковых», Раневской в «Вишневом саде» (этот спектакль она играла очень мало). Потом заговорили о Пастернаке, и театральная тематика улетучилась…

Театральная Москва тех давних лет производила странное впечатление. Шло очень много плохих пьес. В Малом театре я сбежал в антракте с пьесы Погодина «Когда ломаются копья», не спасал даже Игорь Ильинский. Любил старую прекрасную артистку Малого театра Евдокию Дмитриевну Турчанинову, из-за нее пошел смотреть пьесу Софронова «Иначе жить нельзя». Состав великолепный: Менжинский, Владиславский, Штраух (он тогда еще не перешел в Театр имени Маяковского), – а смотреть было невозможно.

И рядом, в том же Малом театре, шел «Пигмалион» с Дарьей Зеркаловой. Это была блестящая актриса. Сегодня она почти забыта. В кино не снималась.

Москва обожала Зеркалову. Изощренное комедийное дарование и заразительное обаяние. Острый драматизм и великолепное владение формой. В Малый театр она пришла в 1938 году, ее роли: Евгения Гранде в одноименной инсценировке романа Бальзака, Глафира в «Волках и овцах», Королева в «Рюи Блазе» Гюго и миссис Эрлин в уайльдовском «Веере леди Уиндермир» – незабываемые создания одной из самых больших русских актрис. Элизу Дулитл Зеркалова играла дерзко и эксцентрично. В 1946 году она получила Сталинскую премию за эту роль. Она стала первой актрисой Малого театра, получившей Сталинскую премию, многие ей не могли этого простить. Но успех был столь велик, что, пока она не начала стареть, совладать с ее огромной славой было невозможно.

Потом пошли разговоры, что она не принадлежит школе Малого театра. Когда ей дали репетировать Кручинину в «Без вины виноватых» в очередь с Гоголевой, то Гоголева не пускала ее на репетиции, настолько она не выносила Зеркалову. Актриса играла все меньше и меньше: иногда Чебоксарову в «Бешеных деньгах», иногда мисс Кроули в «Ярмарке тщеславия». В «Эмилии Галотти» Лессинга ей поначалу играть не дали, но потом ввели на эпизодическую роль графини Орсины. Успех был небывалый. Сразу появилась статья в «Известиях»: «Двадцать минут на сцене».

Но борьба с Зеркаловой продолжалась. К концу жизни (она умерла в 1982 году) актриса уже была сломлена, заискивающе заглядывала в глаза руководству, старалась хоть что-нибудь получить, но играть ей не давали. Я видел ее в роли Сумасшедшей барыни в «Грозе». Она резко отличалась от всех остальных, но ее зрительский успех только раздражал других. Да и сегодня идешь по вестибюлю Малого театра – висят портреты умерших, имевших звание народных артистов СССР, Зеркаловой нет, она была народной артисткой РСФСР. В советские времена эта иерархия была очень важна. Казалось бы, теперь все переменилось, но нет. Смотрю, на стене висят портреты актеров Малого театра Велихова и Доронина, они тоже были народными артистами республики, но портрета Зеркаловой все равно нет. Она осталась чужой и после смерти, хотя те, кто ее помнит, прекрасно понимают, что по таланту мало кто мог сравниться с ней, мало кто владел столь изысканным мастерством и ослепительной театральностью.

Театр очень помогал мне, это было единственное, что меня интересовало. Ходил не только во МХАТ, не только на спектакли с Бабановой, очень любил Вахтанговский театр. В нем я застал еще Цецилию Львовну Мансурову, первую актрису театра, первую Принцессу Турандот. Я ее видел в американской пьесе «Глубокие корни». Острый рисунок, резкая самостоятельность и гордое сознание своей осуществленности. Она играла некую Алису Лэнгдон и с первой фразы «Где этот человек, за которого я собираюсь выйти замуж?» приковывала к себе внимание.

Шел «Егор Булычов и другие» Горького с Сергеем Лукьяновым в главной роли, и рядом – пустенькая комедия Михалкова «Раки», в ней филигранно работали Гриценко, Понсова, Осенев, Алексеева. Шли «Два веронца» Шекспира в переводе Левика, там я впервые увидел Юлию Борисову в роли Джулии. У нее еще не было никакого имени – оно зазвучало после спектакля «На золотом дне» Мамина-Сибиряка. Вахтанговцы ошеломляли Москву, играя «Шестой этаж» и «Мадемуазель Нитуш». Галина Пашкова, Осенев и Понсова в «Мадемуазель Нитуш» демонстрировали отточенную комедийную игру, насыщенную смыслом и театральным очарованием.

В эти годы я подружился с семьей Ираклия Андроникова, мы познакомились в доме Елизаветы Павловны Гердт, прекрасной в прошлом балерины, работавшей педагогом-репетитором в Большом театре, умной, обаятельной, не очень счастливой женщины, которую спасали юмор и воспитание. У нее в классе занималась Катя Андроникова. Катя была смешливой, с юмором, умненькой и доброй девочкой. Мне трудно поверить, что у нее двое взрослых детей и молодость уже прошла.

Ираклий Луарсабович в те годы имел огромный успех. Его творческие вечера, выступления по телевидению, книги принесли ему большую популярность. Это был человек фантастического обаяния. Я даже не мог предположить, что кто-то не любит Андроникова. Уже спустя годы, читая трехтомник Лидии Чуковской об Ахматовой, я узнал, сколько яда было у нее по адресу Ираклия Луарсабовича. Да, его любила власть, любил Лапин, хозяин телевидения, известность его была небывалой, но сила его таланта и мастерство устного рассказа – редкий дар – были неподражаемы.

Я очень любил его жену, Вивиан Абелевну, в доме ее звали Вива. В прошлом актриса, умная, очень гостеприимная, она умела принимать, умела согревать теплом и вела дом, красивый, шумный, полный людей, телефонных звонков, никогда ни о ком старалась не говорить дурно. Например, она очень не любила Бабанову, даже разговор о ней был ей неприятен (наверное, когда-то столкнулась с Марией Ивановной и обиды не забыла), но плохого не говорила о ней ничего, только давала мне понять, что разговор о Бабановой мучителен для нее. Я знал, что Бабанова из той породы людей, которую одни боготворят, другие не любят, только талант ее был вне сомнения. Вива это понимала, но признать ей было тяжело.

В доме Андрониковых все надломилось после смерти Мананы, старшей дочери, трагически погибшей. Манана была красива и очень трудолюбива, как и ее сестра Катя. В ранней молодости Манана работала редактором на телевидении в отделе кинопередач, потом ушла в Институт искусствознания, в те годы он назывался Институт истории искусств. Ее руководителем был знаменитый режиссер, один из самых образованных людей в мире кино, Сергей Юткевич. Она любила сидеть за письменным столом, работала ночами, бледнела от обиды или неосторожно сказанного слова, с болью выслушивала все критические замечания и все делала по-своему. У меня в библиотеке хранится ее последняя книга «Портрет. От наскальных рисунков до звукового фильма». Было время, когда мы дружили, потом жизнь развела в разные стороны.

Я встретил ее за неделю до кончины на улице Горького, мы давно не виделись. Манана была черная, словно с обугленным лицом. Мы остановились, и она очень мрачно поглядывала по сторонам, потом вдруг улыбнулась, лицо осветилось, и что-то прежнее мелькнуло в ней. Расстались мы легко и дружески, почти с нежностью. Через неделю после этого случилось несчастье.

Ираклий Луарсабович перенести смерть Мананы не смог, он был раздавлен, начал болеть и очень тяжело жил последние годы. Вива держалась. Чего это ей стоило, можно только догадаться. Мы с ней переговаривались по телефону, уже когда росли внуки, очаровательная Ира и маленький, проказливый Ираклий, дети Кати, Екатерины Ираклиевны, ныне работающей на телевизионном канале «Культура». Вивиан Абелевна теперь реже смеялась, никогда не говорила о своих болезнях и только все вспоминала и вспоминала Ираклия Луарсабовича, избегая разговора о Манане, – этого трогать было нельзя, слишком болело, хотя прошло уже немало лет. «Нельзя уйти от самой себя», – печально повторяла она. Мне казалось, что она высечена из камня, когда ей пришлось провожать Манану в последний путь. Вива была человеком твердой воли, крепких нервов, решительная и удивительно умеющая быть внимательной к людям и заботиться о них. Оказалось, что «сталь ржавела», но женская человеческая одаренность действовала безотказно. После смерти Вивиан Абелевны все изменилось, что-то исчезло навсегда. Забыть ее я не могу.

Сегодня мир раздвинулся, не стало советского провинциализма, теперь он существует в ином качестве. В театре идет борьба против театрализованной игры, в кино заметны краткость и неожиданность диалогов, искренность и правдивость не считаются обязательными даже для честных художников. «Вылизывание» властей стало почти нормой.

Часто у людей, имеющих большую власть, нет ни моральных тормозов, ни элементарных знаний. Политика – не удел специалистов, обостренная чувствительность ушла на задний план. Тема денег и заработка переместилась на авансцену. Недавно по телевидению на третьем канале смотрел небольшую передачу «Деловая лихорадка», ведущая с восторгом говорила о французском парикмахере Жаке Десанже, ставшем мультимиллиардером, и все время добавляла, что в следующей передаче будет рассказано о других мультимиллиардерах, которые сумели найти себя.

Я вспомнил, как Мария Ивановна Бабанова мне рассказывала, что не любит ходить за зарплатой, а в молодости ей было неловко ее получать за то счастье, какое доставляет сцена.

В Театре имени Маяковского она и ее друг, Фаина Георгиевна Раневская (Раневская работала здесь в конце 40-х и начале 50-х годов), получали зарплату 350 рублей в месяц, тогда как в академических театрах, МХАТе и Малом, народным артистам СССР полагалось 500. Но говорить об этом считалось неприличным.

Сегодняшнюю жизнь нельзя сравнивать с той, что была. Каждый день открываются новые роскошные рестораны, казино с азартными играми, продается все на свете, магазины работают круглые сутки. Самой привлекательной валютой стал доллар. Наступила пора надежд, порывов, крайностей и смятения. Другая жизнь. Нельзя говорить, какая хуже, какая лучше. Бесспорно одно: деньги не могут и не должны быть целью жизни, для меня это азбучная истина.

Все зависит от выдержки и внутренней силы. Накопить их деньги не помогают. Увы, социальные отношения в России делают многих жертвой предательств, игры корыстных интересов и страха. Но ведь человеку свойственно нечто более высокое, нежели личное благополучие, то, что когда-то называли идеалом. Отсутствие идеалов – беда.

Ефремов, поехав в США вместе с Михаилом Рощиным, обещал мне повидать Теннесси Уильямса. Я тогда только начал его переводить и увлекался чтением его пьес, рассказов, эссе. Тщательно упаковал программки московских театров: Уильямса в моем переводе уже ставили МХАТ, Театр имени Маяковского, Театр имени Моссовета. Ефремов вернулся и привез мне три новые пьесы, напечатанные на стеклографе с авторской надписью. Ему удалось повидаться с гением сцены. Он очень смешно рассказывал, как они с Рощиным приехали к Уильямсу и привезли ему в подарок чачу. Уильямс в Нью-Йорке жил в отеле «Элизе́», снимая номер, за который было уплачено вперед на много лет. Своей квартиры в Нью-Йорке у него не было. Войдя в номер, Ефремов увидел на стене портрет Анны Маньяни, прославленной итальянской актрисы, и бегающего вокруг стола невысокого роста, обаятельного, смешливого человека, который все время кричал: «Станиславский, Станиславский». Ефремов предложил выпить; очнулись они с Рощиным уже под утро, обнаружив, что лежат в чужом номере. Их сморило, и они заснули. На столике лежала записка Теннесси Уильямса с благодарностью за прекрасно проведенный вечер. Уильямс писал, что приглашает их на репетицию своей новой пьесы «Старый квартал» (сейчас она идет в Москве в «Табакерке»). Они помчались в театр, но опоздали, русские всегда опаздывают. Уильямс уже уехал. Он опять им оставил милую записку и плотный пакет для меня. Ефремов привез его, там оказались пьесы и коротенькое письмо. Самого Уильямса я никогда не видел.

Теперь за границу ездят все, у кого есть хоть какая-нибудь возможность. В Москве много состоятельных людей, машин иностранных марок. Москва стала живым, европейским городом, где жить интереснее, чем во многих европейских столицах. Юрий Михайлович Лужков действительно преобразил город, за что ему большая благодарность. Ушло время табу и запретов. Все можно читать, обо всем можно говорить, дискуссии о том, есть у нас свобода или нет, кажутся мне игрой.

Когда мне говорят, мол, у вас, на телевидении, не знают даже, кто такой Хмелев, кто такая Бирман, я отвечаю: «Откуда молодые могут о них знать?!» Они родились, когда этих людей уже не было и в помине. Имена Хмелева и Бирман должны знать театроведы. Улицу Хмелева переименовали, но о том, что он был великим мхатовским артистом, известно единицам. Бирман снималась в роли Ефросиньи Старицкой в гениальном фильме Эйзенштейна «Иван Грозный», но его очень редко показывают. Откуда новое поколение может их знать, если экран и глянцевые журналы заняты в основном Анастасией Волочковой, Аллой Пугачевой и Филиппом Киркоровым? Оно убивает свой досуг с помощью телевидения, газет, ресторанов, дискотек, детективов, мод, спорта. Все уравнивается, стандартизируется, программируется. Молодые сами этим недовольны и часто бегут в область подсознательных импульсов. Отсюда эксцессы темных страстей.

Конечно, и сегодня есть люди, умеющие сохранять себя, свой внутренний мир, свои ценности. Я очень люблю общаться с Мариной Нееловой, образованной, много читающей, талантливейшей актрисой с редким чувством юмора. Марина умеет зорко подмечать все и молчать. Когда мы придумали вечер памяти Раневской, Неелова, Камбурова со своим аккомпаниатором Олегом Синкиным и я объездили немало городов. Марина любит поезда, она наслаждается возможностью отключиться. Набирает домашнюю еду, книжки и наслаждается жизнью в купе, где не умолкают смех, рассказы, разговоры, всем становится уютно и хорошо. Верный Санчо Панса Марины, администратор «Современника» Александр Сидельников стоит на страже ее интересов. В непрочном, зыбком и небезопасном мире вдруг все становится прочным, радостным и благополучным. Она всегда обеспокоена семьей, любимой дочерью Никой, театром, но трудные страницы театральной жизни не приоткрывает никогда. В поезде она отдыхает, и мы вечно спорим, потому что Марина любит поезда и длинные поездки, а я, наоборот, предпочитаю самолет.

Я очень ценю Аллу Демидову. Так случилось, что она осталась без театра, но с большим достоинством ведет свою совсем непростую актерскую жизнь. Талантливо зоркая в своем ремесле, прекрасно читает стихи. Ее находят высокомерной, но я знаю, как она умеет откликаться на беды и предчувствовать будущее.

Общественные события этих незаурядных женщин оставляют равнодушными, и в то же время они остро воспринимают воздух времени, настроение окружающих.

У меня могут быть свои «приливы» и «отливы» по отношению к Галине Волчек, она человек очень разный, может быть широкой, теплой, доброй, все понимающей вполсекунды и, наоборот, может видеть врагов там, где их нет и в помине, и демонстрировать «лицо». Сильная и слабая, подверженная влиянию, тонкая и проницательная, она удивительно талантливый человек. С годами стала властной, может вдруг замкнуться, поверить в то, что взбрело на ум. Верит в экстрасенсов. Заставить ее прочесть пьесу – проблема, вытащить ее на спектакль – еще сложнее, но потом прочтет, посмотрит и поразит неординарностью и неожиданностью восприятия. Безупречно одетая, оживает, когда оказывается в окружении талантливых людей. При этом может прийти в театр мрачная, всем недовольная, нетерпимая, категоричная; объявит, что она в депрессии, найти с ней общий язык в этот момент невозможно. Потом переключится и станет прежней Галиной, чье обаяние теперь широко известно. Я знаю ее сорок лет, все мы изменились, стали другими, но в главном остались прежними.

Обидно, когда что-то уходит от нас, потому что ничто не проходит бесследно, и все, что мы проживаем, остается в нас, на нас, и грим прожитого лежит на лицах.

Радость в «Современнике» и для Гали, и для Лени Эрмана, директора театра, одна – зритель, который ломится на спектакли. Так было при Ефремове на площади Маяковского, так и теперь при Волчек на Чистых прудах. В «Современнике» всегда работали люди, для которых его успех был личным делом. Уже сравнительно давно ушла Елизавета Исааковна Котова (Ляля – как называли ее в театре), она была заведующая литературной частью. Ефремов был для нее богом, но она также любила Галину Волчек и дружила с ней, взяла под свое крыло талантливого Валерия Фокина, когда он пришел в театр. Она была насквозь театральным человеком, умела налаживать связи с драматургами, отсекать лишнее, знала, что в театре все зависит от событий, от конъюнктуры, от характера режиссера. Зрители могут принимать спектакль или не принимать, но вставлять свои реплики не в их возможностях. Ляля Котова была блистательным завлитом, все читала, все знала, все ощущала и умела вставлять реплики в нужных ситуациях. Теперь она на пенсии, и завлита ее класса найти в Москве почти невозможно, впрочем, изменились и их функции, требуется от них совсем не то, что когда-то составляло смысл их дела. Олег Ефремов любил Котову, как ценят ее по сей день и Шатров, и Рощин, и все те, кто когда-то был связан со старым «Современником».

Театр был и остался любовью моей жизни. Сколько перемен прошло за минувшие годы! Усомнился в бесспорности традиций, привычных оценок, вкусов, узнал многообразие мира. Человеческие ценности осознаешь ведь не по книгам, а по собственному житейскому опыту: в январе 1992 года я уехал в Нью-Йорк преподавать и тосковал по друзьям.

Я очень люблю Леонида Эрмана, одного из самых благородных людей, с какими свела меня жизнь. Совсем недавно театр «Современник» отметил его юбилей. Человек, отдавший этому театру жизнь. Директор кристальной чистоты, редкого благородства, талантливый знаток с великолепным вкусом. Всю жизнь на руководящем посту, а, кроме двухкомнатной квартиры в Глинищевском переулке, ничего не нажил, и то получил он ее только потому, что Ирина Григорьевна Егорова узнала, что в их «мхатовском» доме освобождается квартира, и «насела» на Ефремова. До переезда в этот когда-то престижнейший, красивый, холеный, а теперь уже старый, неухоженный дом Леонид жил на Хорошевском шоссе и, уходя из МХАТа, садился в метро и ехал домой. Когда я видел, как он, усталый, пешком шел к метро, а от станции метро до его дома идти еще минут десять, у меня сжималось сердце. Эту нынешнюю квартиру он получил во МХАТе, когда был заместителем директора. Было это пятнадцать лет тому назад.

На его юбилей в «Современнике» собралась труппа, пришли почти все: Неелова, Гафт, Кваша, Толмачева, Гармаш, Дроздова, вся молодежь, устроили замечательный капустник. Естественно, Леня никого не звал, но пришли и Табаков, и Калягин, было тепло, уютно. Когда Леня вышел на сцену (все происходило днем, в зрительном зале, труппа сидела на сцене, Галина Волчек срежиссировала поздравления и капустник), его встретили восторженно. Потом на пятом этаже накрыли столы, было шумно, весело. Все знают, что Волчек есть на кого опереться, без Эрмана нельзя себе представить жизнь «Современника».

Скромный человек, он умеет с большим мужеством переносить театральные неприятности, которые катятся на него в течение дня как снежный ком, и радоваться маленьким и большим победам театра. Убеждения для него выше собственного успеха, и служение «Современнику» он никогда не менял на прислуживание. Старается быть в тени и работает, даже болея, при высочайшем давлении, не желая замечать своих лет. Он всегда в театре. Естественный, умеющий быть прямым, умеющий скрывать свои очень горькие мысли, тактичный, преданный делу, всегда окруженный людьми и иногда предаваемый ими. Человек действия и компромисса, познавший тяготу и того, и другого. Сколько раз я был свидетелем его взрывов, сложных жизненных переплетов, невнимания к нему – он делает вид, что ничего не замечает. Самое важное для него – успех и дела театра. Были гастроли театра в Киеве. Повезли «Три товарища», успех феноменальный, он звонит, и я слышу его голос. Он счастлив.

Эрман кончал Школу-студию МХАТа, когда ректором еще был легендарный Вениамин Захарович Радомысленский – папа Веня, как его называли, – возглавлявший это, когда-то самое прославленное и знаменитое, театральное учебное заведение тридцать пять лет. Его учителем на постановочном факультете был сын Качалова, Вадим Васильевич Шверубович, один из самых светлых людей. Все они живут в его памяти.

Леонид Иосифович в «Современнике» 45 лет за вычетом тех тринадцати, когда уходил к Ефремову, которого любил и которому был предан. Но их отношения складывались по-разному, и вскоре после разделения МХАТа Леня вернулся в родной «Современник». Меня до сих пор поражает его проницательный ум, интуиция, умение быть заботливым и благодушным, хотя баловнем судьбы его не назовешь.

С годами друзей очень близких остается немного. Хрупкость человеческих отношений – отличительная черта Времени. Многих, с кем дружил, – потерял, сохранились самые преданные.

Когда я познакомился с Сашей Чеботарем, то никогда не думал, что дружеские отношения продлятся тридцать лет. Теперь у него седая голова, стал дедушкой, маленькая внучка Ника занимает все его внимание. Он любит переводить пьесы, романы, английский язык выучил самостоятельно, немецкий знал со школьных лет. Когда-то он приехал в Москву из маленького провинциального городка Молдавии, а родился в Сибири, куда была сослана его бабушка в годы раскулачивания, жил нелегко. Окончив школу с золотой медалью, поступил в Институт тонкой химической технологии (в нем когда-то училась Фурцева), защитил диссертацию, но театр притягивал его к себе. Теперь его переводы американских пьес идут во многих театрах Москвы, раньше мы переводили вместе, теперь он работает один. Меня восхищает, как он создал самого себя, изучал историю, как разглядывает современность, оставаясь сдержанным и немногословным. На него всегда можно положиться.

Казалось, что друзья возникают только в молодости, оказалось, что я ошибался.

Альбина Назимова и Андрей Разбаш стали дорогими мне людьми в последнее десятилетие. Другое поколение, другие вкусы, ценности, привязанности, другой жизненный опыт, а на деле выяснилось, что нас связывает общность интересов. Альбина с ее безупречным вкусом, талантливый дизайнер, отличается проницательностью и умением разбираться в людях, знает, что такое дружба; если привязана к человеку, то удивительно преданна, но может дать и отпор. Очень умна. Ей много пришлось пережить, но она сохранила себя, и личность открывается в ней сразу, едкость ее замечаний лишь ограждает высоту ее душевного строя. Андрей – человек совсем другого типа, добрый, терпимый, иногда это чувствуют и пользуются этим, хотя на самом деле он волевой и небудничный человек.

Я очень подружился с семьей Геловани, даже не знаю, как это произошло. Красавица Нанна с ее тонкокостной идеальной фигурой, беспредельно широкая, добрая, отзывчивая, тонкая натура. Она увлекает своей естественностью и редким обаянием. Умна и великолепно воспитана. В ней – женская нежность, безотчетно защищающая всех своих друзей и в первую очередь обожаемого сына Арчила и мужа, умнейшего Виктора (Вику, как его зовут близкие), глубокого и очень образованного человека. Когда я бываю в их доме, у меня возникает ощущение, что вся Грузия беспрерывно обращается к Нанне с просьбами, отказа нет никому. В ней редкое благородство и желание приносить добро. Она человек эмоциональный, мягкий и непримиримый.

Любопытно, что, живя в Нью-Йорке, я подружился с Макой Алекси-Месхишвили, умной, тонкой, прямой, замечательной женщиной. Ее муж Георгий – выдающийся театральный художник, умеющий широко смотреть на мир безо всяких шор, талантливый, благожелательный и добрый. Спустя десять лет я узнал, что Нанна Геловани и Мака – ближайшие подруги, поэтому когда слышу слово Тбилиси, то вспоминаю не только древнюю архитектуру, картины Пиросмани или Верико Анджапаридзе, великую актрису двадцатого века, но и двух очень мною любимых друзей – Нанну и Маку.

Я пишу о своих друзьях с любовью и нежностью.

Наташа и Леня Завальнюки, без которых нет моей жизни вот уже больше четверти века. Наташа, все понимающая без слов, по звуку голоса, моя «телевизионная» команда: Лена Гудиева, Галя Борисова – друзья-оппоненты, помогающие в трудных обстоятельствах. Часто ссоримся, спорим, обижаемся друг на друга, а связаны тем внутренним напряжением, какое достигается только после многих лет совместной работы.

Федя Чеханков, без разговора с которым по телефону не проходит ни одного дня, чья актерская жизнь сложилась пунктиром той судьбы, которая могла быть.

Наташа Рюрикова, главный редактор журнала «Киносценарии», хозяйка Нащокинской художественной галереи, ненавидящая холуйство, предательство и лицемерие, умеющая внешне сметать все следы драматических ситуаций. Наташа способна до самозабвения боготворить людей, как она боготворит Юрия Григоровича.

Театральный критик Вера Максимова, пишущая остро и изящно, человек очень образованный, влюбленный в свою профессию. Природа подарила ей острый темперамент. Предельно субъективная, все чувствующая и нечувствительная одновременно, Вера слепо отдается любому накату негативных эмоций. Когда-то она была страстной защитницей интересов Толи Смелянского, помню, как мне доставалось от нее безо всякой на то причины. Теперь наоборот. Вера любит состояние борьбы и тратит нервы часто на пустяки. Меня до сих пор изумляют ее задор и суетность, соединенные с мудрыми оценками.

Люблю общаться с Ниной Агишевой и Сережей Николаевичем, отсутствие ординарности и тяготение обрести сущностный смысл выделяют их. Умные, тонкие, воспитанные люди.

Я всегда возвращаюсь к мысли, которая меня преследует: человек способен на все, потому так дороги те, кто идет с тобой вместе по жизни. С годами все больше ценишь порывы, доброту, но напрасно говорят, что время все исцеляет. Конечно, что-то зарубцовывается, но иногда старые раны начинают ныть, и думаю, что эта боль умирает только с человеком.

Разочарований было немало…

Лет двадцать дружил с Василием Катаняном и его женой Инной. Готовясь к передаче о Маяковском, нашел подаренную ими книгу Васиного отца, Василия Абгаровича Катаняна, «Маяковский. Хроника жизни и деятельности» с надписью: «Нашему любимому Виталию с пожеланием, чтобы его книги всегда миновала чаша, которую пришлось испить этой «Хронике». И все-таки Победа. 9 мая 85 года, Вася-Инна». Сразу вспомнил бесчисленные встречи то у них, в красивой, уютной квартире, где когда-то жила Лиля Брик, то у меня еще в Волковом переулке. Когда я уехал в Нью-Йорк, то ждал писем Васи, подробных, очень теплых, с легким и ядовитым юмором.

Я нежно любил Васю, с ним было весело, интересно, он всегда все знал, был в курсе всех событий. Страстный поклонник Майи Плисецкой, он, естественно, не любил Григоровича; ходил по театрам, старался ничего не пропустить, был человеком исключительно обаятельным и одаренным.

С наслаждением вспоминаю вечер в его доме, когда у Катанянов в гостях была Нина Берберова. Я провожал ее до гостиницы «Украина» (это в двух шагах от Васиной квартиры) и потом еще беседовал с ней до трех утра в номере. Приехав в Нью-Йорк, сразу позвонил ей по телефону, она была мила, но сообщила, что уезжает из Принстона. Вскоре она умерла. Я тогда не знал, что переведенная на английский язык ее блестящая книга «Курсив мой» вызвала переполох среди оставшейся еще в живых русской эмиграции, уехавшей из Парижа перед приходом немцев в годы Второй мировой войны, и газеты обвиняли ее в коллаборационизме. Ей было уже очень много лет, более девяноста…

Отношения с Васей стали охлаждаться где-то в конце 90-х годов. Популярность моей телевизионной передачи у них почему-то вызывала раздражение, хотя внешне все выглядело как обычно, но что-то надтреснуло. Общаться мы стали реже, только соблюдая этикет. Было грустно, что и этим отношениям пришел конец. Последний раз я видел Васю месяца за два до смерти, он уже был совсем худой, смертельно больной, и все мелкие обиды куда-то сразу исчезли. Уходя от них, я подумал, что со смертью Васи Катаняна из жизни уйдет что-то очень существенное.

После его смерти Инна издала его дневники «Лоскутное одеяло», они читаются легко, Василий Васильевич всегда умел подмечать острым глазом и острым пером события и происшествия быстротекущей жизни. Инна подарила мне книгу и надписала: «Давнему другу Виталию, на память об авторе дневников. Инна. 9.07.2001 г.».

Придя домой, я сразу начал читать. Наткнулся на запись: «Было рождение Вульфа. Ему отлично отремонтировали квартиру. Угощение очень вкусное. Он потрясающе показывает Елизавету Гердт и прочих. Федя тоже показывал остроумно Зельдина. Были Брагарник, Неелова, Григорович с Бессмертновой, при виде которых мы с Федей почувствовали некоторую неловкость – все же мы из другого лагеря и выступали против Григоровича в печати. Но обе стороны сделали вид…» (1996 год). Кольнула фраза «мы из другого лагеря», подумал, зачем Инна оставила ее в публикуемом тексте? Это не красит Васю. И о каких «лагерях» идет речь?

У меня сохранилось большое письмо Васи, написанное после прочитанного им интервью с Майей Плисецкой. Оно кончалось словами: «Здесь самое обычное передергивание: собственные огрехи подменяются бездарностью картин. Они, кстати, создавались под ее нажимом и всегда консультировались ею. Глядя по сто раз на свой танец на экране, она расстраивается то невыворотностью, то круглой спиной, то шене на полупальцах вместо пуантов… Или отстала от фонограммы – вариация Раймонды у Дербенева[6], а делать дубль не захотела. Винит режиссеров, а не себя. А насчет легенды сама говорила: «Жаль, что Семенову мало снимали. Теперь пойди проверь легенду об ее исключительности». Или: «Кино ставит все на свои места. На днях по ТВ диктор говорит про одну балерину – «воздушная, необыкновенная». А я вижу на экране блин. Недопеченный блин. Это про Уланову. Так что непонятно, что лучше – легенды или «недопеченный блин», о которых мы сами сможем судить, глядя на экран. Вчера М.М. ратовала за экран, сегодня – за легенду. Пора бы определиться». Это было написано после того, как Майя Плисецкая сказала в интервью, что недовольна фильмами, которые снимали о ней, а Вася Катанян снимал ее с необыкновенной любовью, и, на мой взгляд, лучшее, что снято о великой балерине, сделано им. Это он дал нам возможность сегодня понимать силу и особенность таланта одной из самых больших русских танцовщиц. Помню, как написал Васе в ответ, что балеринам надо танцевать, а не писать книги и разговаривать. Зная эволюцию отношений Катаняна с Плисецкой, я тем более был удивлен фразой о «лагерях», сохраненной его вдовой в публикуемом тексте.

Читаю дальше: «На малой сцене МХАТа… смотрели «Эквус» Шеффера. Очень хорошо поставлено и оформлено. Играют по-разному, лучше всех младший Любшин. Пьеса замудрена редактурой Виталия Вульфа, почти как все его переводы. Исключение, пожалуй, «Сладкоголосая птица юности». Кстати, спектакль во МХАТе со Степановой гораздо интересней, чем голливудский фильм с Лиз Тейлор». Это написано в 1988 году, когда мы еще дружили, еще общались почти ежедневно. Было странно, тем более что в программке театра было написано, что «сценическая редакция МХАТа», да и, чтобы делать столь глобальные выводы, надо знать и авторский текст, и редакторские правки, и режиссерские «вторжения». И так по всей книге. Более всего ударился о фразу: «В телевизионной передаче об Евгении Евстигнееве брехня», при этом фактов не приводится. Прочел и сразу поставил кассету, просмотрел и не нашел ни одной неточности. Вскоре после выхода «Лоскутного одеяла» телевидение после большого перерыва к 75-летию Жени Евстигнеева вновь выпустило на экран мою передачу о нем. Бездоказательная, оскорбительная фраза Катаняна повисла в воздухе. Вспомнилось, через сколько колючек пришлось пройти, сколько недоброжелателей ради красного словца готовы были меня уничтожить. Меньше всего это ожидал от автора «Лоскутного одеяла». Инна не сослужила добрую службу. Нельзя позволять себе бездоказательных выпадов, надо самой проверять то, что нуждается в проверке. Понимаю, что вдова исходила из того, что все написанное Васей священно, но вышло бестактно и бесцеремонно. Недоброжелательство выскакивает из-за каждого угла. Вот Вася пишет (это уже 1998 год): «Прочитал мемуары Ольги Чеховой в «Вагриусе». Интересно предисловие Вульфа и ее глава о жизни в Москве с Михаилом Чеховым. Все остальное – один большой зевок, масса брехни, путаницы, которую Виталий называет тайной». Даже не хочется комментировать. Как писал мне когда-то сам Вася Катанян: «Что происходит с мемуаристикой? Не думаете ли Вы, что вслед за литературой абсурда появились у нас и мемуары абсурда или абсурд воспоминаний? Катаевский мовизм теперь кажется строгим документом»…

Все это грустно. Теперь уже не веришь ни его старым письмам, теплым и нежным, ни всему доброму, что было когда-то. Рушатся человеческие отношения, и от них ничего не остается.

Был период, когда упивался дружбой с Татьяной Дорониной и пропадал у нее каждый вечер. Она репетировала «Кошку на раскаленной крыше», жила тогда на Сивцевом Вражке в большой уютной квартире и собирала библиотеку. Я приходил к ней в десять часов вечера и уходил часа в три утра. Она вкусно готовила. Днем ничего не ела, ложилась поздно, и мы разговаривали. То было время, когда оба увлекались Цветаевой, эта любовь не прошла. Доронина замечательно читала Марину Цветаеву, ее творческие вечера в Концертном зале имени Чайковского имели громадный успех. Она недавно дала творческий вечер в Доме актера и снова читала стихи. Цветаеву прочла необыкновенно.

Я любил с ней разговаривать, она человек неординарного мышления, очень талантливая и трудная, прежде всего для самой себя. Потом она очень обиделась на мою телевизионную передачу. Когда спустя шесть лет ее снова показали по телевидению, выяснилось, что программа не устарела, просто не каждый в силах услышать о себе то, что не может принять. Передача была жесткая, но у меня было немало жестких работ. Должна была обидеться и Алла Демидова. Я начал передачу о ней словами: «Одни называют ее великой актрисой, другие считают холодной и рациональной. Для одних она – символ интеллектуализма, для других – придумана от начала и до конца». Демидова не обиделась, а Доронина, думаю, не могла согласиться с тем, что я позволил себе сказать – что «она не ведущая, а ведомая». Наверное, это была бестактность с моей стороны, ведь Татьяна Васильевна уже много лет руководит театром, и ей очень нелегко. В этой фразе был намек на ее режиссерскую несостоятельность. При повторе в феврале 2002 года я эту фразу убрал, и передача стала более сдержанной.

Доронина – одна из самых больших русских актрис, и беда, что после Товстоногова, после Гончарова, после Ефремова, после Виктюка она не работает с большими режиссерами. Сама ставит, сама играет. А человек она сложный, глубокий и противоречивый, живет последние годы очень нелегко.

Я помню премьеру «Кошки на раскаленной крыше». Работала она без устали, на губах все чаще и чаще появлялась невеселая улыбка. Для Мэгги она была уже не очень молода, и, естественно, ее это беспокоило. Она любила парики, Гончаров их ненавидел. На генеральной репетиции разразился скандал. Гончаров требовал, чтобы она вышла на сцену без парика, она уходила за кулисы, возвращалась, меняла парики, но просьбу Гончарова не выполнила. Он был в ярости. На премьеру не пришел, а на спектакль приехали Михаил Горбачев с Раисой Максимовной, он еще не был президентом. Шел 1982 год. Успех был невероятный. Когда Татьяна Васильевна ушла из театра и на роль Мэгги ввели красивую и очень способную Аллу Балтер, Армен Джигарханян стал вспоминать, как Доронина играла последний акт. Действительно, очень сильно…

Театр имени Маяковского манил меня со студенческих лет. Я помню потрясение, испытанное в ранней юности в этом театре, когда Бабанова играла «Таню» Арбузова или Диану в «Собаке на сене» Лопе де Вега. Труппа была сильнейшая: Глизер, Штраух, Ханов, Свердлин, Кириллов, Пугачева, Тер-Осипян, красавица Григорьева, Карпова, Вера Орлова, Вера Гердрих. Ими увлекались, когда Охлопков покорял Москву. «Гроза» с Евгенией Козыревой, «Гамлет» с Михаилом Козаковым – это была середина 50-х годов. При Охлопкове начинали Лазарев, Немоляева, Мизери, Анисимова, Ромашин. Это был период, когда расцветал талант Татьяны Карповой. В 1967 году театр возглавил Гончаров. Его первые спектакли «Два товарища» и «Дети Ванюшина» с Леоновым и Тер-Осипян вызывали живой отклик зрительного зала. Потом пришли Доронина, молодая Гундарева, Джигарханян, Вилькина, вслед за ними – Филиппов, Косталевский, и тридцать лет гремел театр, где был один хозяин, решавший все художественные и жизненные вопросы. Теперь Гончарова нет, пришел Сергей Арцибашев. Все в ожидании…

Одна из моих телевизионных передач называлась «Театр, который всегда в пути». Гончаров благодарил.

Но бывает и иначе: не принял мою передачу о себе Валентин Гафт. Мы с ним много лет общались. Для меня это было удовольствие. Невидимая на первый взгляд духовная высота отличает его от других людей. Он очень талантливый человек. Мне было обидно, что все претензии ко мне были высказаны им за моей спиной, подвел актерский темперамент. Общение испарилось. Но не осталось в душе ни горечи, ни обиды, а только восхищение его талантом, и я часто ловлю себя на том, что думаю об его актерской судьбе. Гафт – человек резкого, насмешливого и беспощадного к себе и другим ума, злой и добрый, оставшийся в душе ребенком, с невероятным чувством юмора. Это спасает его. Его раздражает бездарность, тогда он может наговорить такого, что собеседник останется еле жив. Мне жаль, что мы теперь очень редко видимся, но всякий раз, как сталкиваюсь с ним, поражаюсь точности его оценок. Вот совсем недавно делал программу об актрисе «Современника» Нине Дорошиной и позвонил Гафту: «Валя, расскажи мне, какой Нина партнер?»

Он сразу ответил:

– Ты что, с ума сошел, она гениальная актриса, мудрая. Все в театре привыкли «Нинок, Нинок», а на самом деле талантливее ее в труппе нет никого!

Дорошина теперь играет мало, лет семь не получала новых ролей, но эту тему я уже с ним не затрагивал, не хотелось услышать монолог, содержание которого мог легко предположить.

Мне в жизни очень везло, я встречался со многими талантливыми и выдающимися людьми, дружил с ними, любил их.

В 1985 году в начале февраля в газете «Вечерняя Москва» появилось коротенькое сообщение о смерти «члена Союза писателей СССР, известного переводчика, критика и литературоведа Ленины Александровны Зониной». Столько лет прошло, а Лену никогда не забываю. Очень умная, красивая, когда-то, в 60-х годах, муза писателя Сартра, блестящий переводчик французской литературы, Лена много работала, по-французски говорила как парижанка и содержала дом: маму, дочь Машу, тетю. В ней была природная светскость, за которой скрывались нежная душа и замкнутость. Нас познакомил Саша Великовский, и мы подружились. Часто ходили по театрам, особенно в балет, Лена очень любила его. Я убедил ее, что ей надо начать переводить пьесы, она послушалась и перевела «Ужасных родителей» Кокто. Пьесу поставил Центральный театр Советской Армии. У меня осталась на память шкатулка с надписью на крышке: «Виталий Яковлевич! Вы в нас верили, Вы нас поддерживали в трудные минуты, Вы нам помогали. Спасибо! Всегда Ваши «Ужасные родители». Н. Сазонова, Ф. Чеханков, В. Зельдин, О. Богданова, В. Капустина». Лена была счастлива. Она жила сложной душевной жизнью, была дружна со многими диссидентами, сочувствовала им, ненавидела атмосферу в стране, в Союзе писателей в те годы, но сама старалась быть в стороне. Ездила в Париж по частным приглашениям и приезжала, наполненная впечатлениями чужой жизни. При всей ироничности, в ней пленяли не только женское обаяние и острота взгляда, но и умение все подмечать. Ее тонкая усмешка и трезвые оценки живут во мне. Она много читала. Под ее влиянием я, тоже читающий немало, прочел то, что мне осталось неблизким: «Улисса» Джойса, «Процесс» Кафки, «Фальшивомонетчиков» Андре Жида. Мне были ближе романы, написанные «по старинке».

Серьезная и печальная в последние годы, уже будучи больна, Лена сохраняла свой стиль. О неурядицах не любила говорить. Помню ее последний телефонный звонок, сухой звук ее голоса. Повесив трубку, я почувствовал, что что-то с Леной нехорошо. Она умерла на следующий день. Эта потеря оказалась непоправима. Я очень любил ее, и она тепло и заботливо относилась ко мне. Мы разговаривали каждое утро.

Когда меня сопровождали нападки, Лена наставительно говорила мне: «Надо научиться преодолевать обстоятельства». В те годы я этого еще не умел.

Когда-то Марина Цветаева писала:

Что-то вспомнилось, что-то забылось, но в главном, как оказалось, удалось выстоять. Детство и театр спасали меня на всех жизненных дорогах, и, может быть, потому теперь уже совсем не страшно, «в каком стакане потону».