Марию Ивановну Бабанову еще при жизни называли великой актрисой. Знаменитая Таня, Джульетта, Лариса русской сцены советского периода прожила длинную и не очень счастливую жизнь. Умерла она в 1983 году в возрасте 83 лет. После ее смерти Фаина Георгиевна Раневская написала на листочке бумаги: «Скончалась Бабанова – величайшая актриса нашего времени. Все время с тоской о ней думаю».

Актриса делала зрителей счастливыми. Ольга Андровская писала ей:

Ваш обаятельный талант и замечательное мастерство целиком покоряют и убеждают зрителя и заставляют его радоваться и смеяться, улыбаться душой, что очень нужно и ценно.

Поэт и переводчик Михаил Лозинский, друг Ахматовой, называл Марию Ивановну «ослепительной волшебницей».

Почитателей ее дара было десятки тысяч, хотя телевидения в те годы не было и только радио доносило до людей, не видевших ее на сцене, хрустальный голос актрисы, любившей работать на радио.

Маленькая несчастливая максималистка – такой она часто бывала на сцене, такой и оставалась в жизни.

Имя Бабановой – гениального мастера сцены двадцатого века – давно уже стало легендой, равной которой не было и нет в истории театра. Бабанова – символ самого прекрасного, что может быть на театральных подмостках.

Когда мне случается бывать в Театре имени Маяковского, я всякий раз невольно останавливаюсь у бывшей уборной Марии Ивановны. Там висит табличка: «Здесь гримировалась народная артистка СССР М.И. Бабанова с 1922 по 1983 г.». Мне посчастливилось: я был знаком и дружен с ней почти четверть века, и только последние три года мы не общались. Так сложились обстоятельства.

Прошло столько лет с тех пор, как были написаны ее письма ко мне: первое – в феврале 1956 года, последнее – в 1979 году. Многие подробности забылись, но сценическая и человеческая судьба Бабановой проступает в том, что она писала, со всей отчетливостью. Вот почему я решился в свое время опубликовать эти письма, как рассказ о той цене, которую платит человек, сохраняя себя, свой мир и свою индивидуальность. Впервые в сокращенном виде они были напечатаны в журнале «Новый мир», 1989 г., № 8.

Был декабрь 1955 года, в Баку стояли безоблачно яркие, солнечные дни, только иногда дул ветер, бакинский норд, сильный, насквозь пронизывающий, а потом снова становилось по-летнему тепло, и лишь небо, плоское и серое, напоминало о зиме. Афиши сулили праздник: были объявлены гастроли Московского театра имени Маяковского в помещении Театра оперы и балета. Спектакли, ставшие событием театральной Москвы: «Гамлет», «Гроза», «Зыковы»…

Тогда я не знал, что в связи с «Гамлетом» Мария Ивановна Бабанова, по словам ее биографа М. Туровской, пережила «одну из самых тяжелых артистических травм». Я приехал к родителям из Москвы после сдачи экзаменов в аспирантуру и был счастлив увидеть на афишах имя Бабановой, любимой актрисы.

Помню, как пришел на вокзал встречать театр в надежде увидеть Бабанову, но ее не было. Узнал, что она приезжает завтра, и наутро вновь явился к поезду. Бабанова вышла из вагона в сереньком пальто, без шляпы, отчужденно улыбнулась встречавшим и быстро пошла по перрону. Мне показалось, что ей хотелось остаться одной. Подойти я не посмел. Легенда окружала ее имя, с ним было связано что-то таинственное; говорили, она не любит пустых знакомств и почитателей.

Я мечтал познакомиться и в конце концов решился: с огромным букетом цветов помчался в «Интурист», старую уютную гостиницу, расположенную на берегу моря в конце знаменитого бакинского бульвара. У портье узнал, что Бабанова живет на третьем этаже в номере 312. Поднялся и постучал в номер. Постучал и испугался, но было уже поздно. «Вам кого?» – спросила меня открывшая дверь Нина Мамиконовна Тер-Осипян, актриса театра, близкий друг Марии Ивановны. Ответить я не успел, из глубины номера мне навстречу шла Бабанова…

Играла она в Баку мало: Софью в «Зыковых» и Диану в «Собаке на сене». Свободного времени у нее оставалось много, и ей хотелось бродить по городу, в котором давно не была. Теплая погода, волны Каспийского моря, набегающие на Приморский бульвар, Зеленый и Будаговский базары, полные овощей и фруктов, издававшие запахи и звуки (теперь на их месте – дома и… пустыри), старенькие кинозалы в клубах – ДК моряков и «Заготзерно», где шли «Тереза Ракен» с Симоной Синьоре и «Жюльетта» с Дани Робен и Жаном Маре.

Я был далекий от будней театра человек, и, судя по всему, ей было легко со мной: не надо было говорить о театре, хотя я чувствовал, что настроение у нее отчаянное.

Она уехала из Баку в конце декабря, а в январе умер мой отец, знаменитый бакинский адвокат Яков Сергеевич Вульф. Мария Ивановна познакомилась с ним и часто потом вспоминала их встречу.

Отец был человеком, которому не надо было объяснять, что такое Сталин, эпоха сталинизма. Он был из тех, кто жил, стараясь противостоять тому, что окружало его, без этого он бы не выжил. Любил Москву, учился в Московском университете, обожал Художественный театр, знал его с юности и очень бы подивился, если бы мог представить себе, что спустя полвека найдутся люди, которые с легкостью и уверенностью будут отдавать в лагерь «сталинизма» все то, что помогало жить интеллигентам, оказавшимся волею судеб далеко от Москвы. Именно от отца я впервые узнал имена Книппер-Чеховой, Качалова, Германовой, которую папа особенно любил. Она играла Элину в «У врат царства», Ольгу в «Трех сестрах» и Грушеньку в «Братьях Карамазовых». Папа ее боготворил, называл ее «русской Дузе» и вспоминал, сколько раз он видел ее в пьесе Леонида Андреева «Екатерина Ивановна». Мое увлечение Бабановой он понимал и даже поощрял его, чувствуя уникальность и неуспокоенность бабановской личности.

Первое письмо от Марии Ивановны я получил 14 февраля 1956 года.

Дорогой Виталий, прежде всего примите самое искреннее и горячее сочувствие в постигшем Вас горе. Достаточно было увидеть хоть один раз Вашего отца, чтобы проникнуться к нему самой большой симпатией и уважением. Такое горе делает человека человеком, в этом единственное если не утешение, то некая «компенсация», другого слова найти сейчас не могу. Я уже прошла через это и знаю, что это такое. Теперь и Вы знаете…

Вы стали невольно «главой» семьи, и в этом для Вас будет много осложнений и ответственности, и опять-таки, это тоже закончит Вашу юность. Не огорчайтесь этим, так нужно, так неизбежно. Простите, что я невольно впадаю в некоторый «выспренный» тон, который мне несвойствен, но сама не знаю, почему так вышло. Может быть, потому, что смерть Вашего отца произвела и на меня тяжелое впечатление. Так жаль людей настоящих, хороших, умных, которые уходят.

Я не писала Вам потому – скажу откровенно, – что пребывание в Баку оставило страшную травму актерского порядка. Вы… все сами хорошо понимали. Говорить об этом трудно и даже писать об этом не хотелось, потому что надо скорее это забыть и постараться как-нибудь начать исправлять испорченное. Поверьте, мне нелегко было быть в положении «бывшего» человека, и я отчетливо поняла это положение именно в Баку, в силу прежде всего незанятости и занятости в старье, которое уже не «котируется» ни мной, ни другими.

По приезде в Москву некто, кто имеет в виду меня стереть с лица земли как актрису, сделал попытку отодвинуть выпуск спектакля «Вишневый сад» еще на год. После этого я обрела ту твердость, которую придает отчаяние и которую я никак не могла обрести раньше, о чем не перестаю жалеть. В результате этой твердости, к которой призывали, кстати, меня и Вы, за что большое Вам спасибо, я временно победила. Говорю «временно», ибо все, что делается для «меня», делается против его собственного желания. Репетируем и должны выпустить в марте – апреле. Это все-таки ничего. Дали Самойлова на роль Лопахина (Евгений Самойлов. – В.В.), это тоже одно из моих давних предложений. Остальные все те же. Макет очень приятный, и если бы на месте Аудина (режиссер спектакля. – В.В.) был Всеволод Эмильевич, то я бы смело смотрела вдаль. Но боюсь всего. О мизансценах уже думаю сама, о музыке тоже и обо всем, что не должно было бы касаться, – тоже. Так и работаем. Но все же, если есть работа, то жить можно, и это, вероятно, наделило меня неслыханным нахальством дать себя уговорить выступить в роли Тани в 1000-м спектакле. Об этом не жалею, хотя неделю перед этим не могла ни пить, ни есть и играла как в тумане. Этот спектакль несколько залечил рану, нанесенную мне в Баку обстоятельствами, я чувствовала себя живой и существующей и кому-то нужной. Представьте, я даже подумала о том, что мне хотелось бы, чтобы Вы, который так страдал за меня в бакинский период, присутствовали на этом спектакле. Самое главное, что мне мешало писать Вам, – это необходимость говорить о том, о чем я только теперь могу сказать. Вы в силу обстоятельств должны были потерять свою веру в меня как в актрису, и это я, понимая, не могла принять так просто. Вот почему я избегала «свидетеля» своего позора. Даже на фотографии, которую я Вам обещала, я написала «бывшему фанатику от бывшей актрисы». Хорошо, что я одумалась и не послала Вам это. Пришлю обязательно, я жду приезда фотографщика из больницы, он долго и тяжело болен. Теперь мне будет легче писать Вам и, если приедете, даже встретиться с Вами, чего я не смогла бы несколько раньше. Ну, вот Вам моя «исповедь»…

В Москве дикие морозы и «ничего взамен». Ни премьер интересных, ни интересных приездов. Будапештская «Сильва» – не бог весть что, и «Порги и Бесс» – скучновато. Других новостей просто нет. Спасибо за Ваше письмецо, буду рада услышать о Вас всегда, если захочется дать о себе знать. Передайте самый сердечный привет и соболезнование Вашей маме.

С Охлопковым отношения у Бабановой особенно осложнились после «Гамлета». Офелию Мария Ивановна сыграла четыре раза. «Гамлета» играли в помещении Музыкального театра имени К.С. Станиславского и Вл. И. Немировича-Данченко. Потом уже я узнал от Н.М. Тер-Осипян, что на одном из спектаклей был Молотов и остался недоволен, что Офелию играет немолодая актриса. После его визита Охлопков сразу ввел на роль Офелии молоденькую Галину Анисимову, только начинавшую свой путь в театре. Марию Ивановну не столько занимали околотеатральные пересуды, сколько сам факт вынужденного ухода из спектакля. Гордыня была едва ли не самой сильной чертой ее характера, и она рискнула поехать в Ленинград сыграть в Театре им. Комиссаржевской комедию Дж. Барри «То, что знает каждая женщина», пьесу, которую обещал для нее поставить Охлопков, но не поставил.

Сегодня нет в живых ни Бабановой, ни Охлопкова, и в вечность канула «психодрама» между ними. Судьба дала им обоим не только талант, но и что-то «дьявольское». С истинно бабановским успехом она сыграла француженку Мари в его спектакле «Сыновья трех рек» по пьесе В. Гусева. Ради этой эпизодической роли, писала М. Туровская в своей замечательной книге «Бабанова. Легенда и биография», зрители военного поколения мечтали попасть на спектакль. Но потом что-то разладилось в их отношениях.

Пройдут годы, и театроведы будут объяснять, как крупнейший художник возводил свой «театр Охлопкова», а другой театр, «театр Бабановой», уже не мог продолжаться.

По рассказам Марии Ивановны все было и проще, и гораздо сложнее. Трещина обнаружилась на «Молодой гвардии». Бабанова репетировала Любку Шевцову и, как обычно, была в тревоге. На одной из генеральных (Охлопков показал спектакль Фадееву, когда работа была уже завершена) Фадеев заметил, что возрастно она не годится на роль. Ей немедленно передали, она занервничала. В день премьеры у нее пропал голос. Второй режиссер спектакля, Е. Страдомская (так считала Бабанова), убедила Охлопкова, что «все это фокусы». Он врачам не поверил.

Шел 1947 год. «Холодная война» перешла в быт, искусство сплошь и рядом брало на себя пропагандистские функции, и Охлопков не осмелился отложить премьеру. Он вызвал тогда молодую Т. Карпову, присутствовавшую на репетициях, и в один день ввел ее на роль Любки. У него были диктаторские замашки, и театр он держал в ежовых рукавицах. Премьера состоялась. Т. Карпова получила за исполнение роли Сталинскую премию, вместе с другими участниками. Бабанова вошла в спектакль, когда он уже прошел более десяти раз, и играла Любку недолго. Сохранилась радиозапись спектакля с Бабановой – Любкой, Мария Ивановна оказалась первой исполнительницей знаменитой песенки тех лет «Одинокая гармонь». Но всем, что произошло, была задета очень сильно и обиды не забывала никогда.

Второе письмо я получил 16 октября 1956 года.

Дорогой Виталий, спасибо большое за весточку, у меня тоже осталось к Вам довольно прочное чувство, которое трудно определить. Тут есть и чувство благодарности актерской, и то, что общение с Вами мне было всегда интересно и приятно. И общность взглядов и вкусов, и Ваша личная одаренность, которая Вас делает человеком незаурядным, и Ваша внешняя мальчишеская манера, которую я лично очень люблю, так же как ненавижу солидность и самодовольство. И многое другое, что еще труднее определить, да и не надо, словом, увижу Вас с радостью и без всякого принуждения…

…Я дошла до такой степени отчаяния в смысле отсутствия работы, что рискнула на необычайную для себя авантюру. Приняла предложение сыграть ту самую роль, в той самой пьесе, которую отверг Охлопков и которую ставит один маленький ленинградский театр. Вчера приехала только оттуда, чтобы сыграть премьеру «Вишневого сада». Фактически этот спектакль был сыгран «втихую», для сдачи плана и только три раза прошел в поездке из-за болезни режиссера. Поэтому ничего не известно ни мне самой, никому, что из этого вышло. На днях выяснится, что мы провалились. Думаю, что Чехова театр не понял, а я только поняла, что не поняла, а сделать тоже не смогла. К сожалению, пьеса исключительно ансамблевая, чего нельзя сказать о «нашем» театре. С радостью ушла куда бы нибудь – но некуда. Пробавляюсь пока «гастролями» в другом театре. Переезд в Ленинград из Москвы вообще и надолго страшен. Остается терпеть. Премьера комедии английской, о которой Вы пишете, будет скоро, так что мне предстоит пережить один провал за другим. Не думайте, что это актерское паясничание. Я что-то потеряла уверенность всерьез и надолго, и работа либо вылечит меня, либо утвердит мои опасения. Итак, прыгаю с моста в воду. Особенно благодарю Вас за Ваше милое письмо в эти трудные дни.

Играла Мария Ивановна комедию Барри «То, что знает каждая женщина» в Ленинградском театре им. Комиссаржевской недолго, один сезон. Жила в гостинице «Европейская», в номере 319, как всегда, замкнуто, мало с кем общаясь. Только иногда совершала прогулки по еще уцелевшим в Ленинграде антикварным магазинам, выискивая старинные «павловские» вещи, в сопровождении известного ленинградского театрального критика Ю.А. Головашенко, любителя и знатока антиквариата. В жизни у нее были весьма скромные привычки, но старину она обожала и понимала в ней толк, оставаясь глубоко равнодушной к драгоценностям, французской парфюмерии и прочим атрибутам «роскошной» жизни. Ленинград она любила и часто бродила по его закоулкам одна, вдоль каналов, мимо круглых подворотен, мимо решеток, думая свои горькие думы.

Пьеса Джеймса Барри не стоила того, чтобы из-за нее ломать копья. Но Мария Ивановна боролась за право самоосуществления на сцене, как заметила Майя Туровская. Она настолько отчаялась без работы, что даже подумывала о переезде в Ленинград. Но, как и тридцать лет назад, когда она ушла от Мейерхольда, мысль эту в конце концов оставила.

Успех в этой пьесе она имела большой, а удовлетворения не было. В Москву тянуло и не тянуло. Со своим мужем, писателем Федором Кнорре, она еще жила в одной квартире, хотя брак к тому времени распался окончательно. В письме к Нине Мамиконовне Тер-Осипян она писала:

Деваться некуда, дома все равно нигде нет, никому не нужна – так вроде Вечного Жида, вынуждена бегать, пока не издохну на ходу… Дирекция здесь расхрабрилась и хочет не торопясь репетировать «Глубокое синее море» Рэттигана. Он «свой» более или менее, но еще не начинали и раньше марта не начнем. До этого будут выпускать три советские пьесы, в том числе и «Человек с портфелем». (Эту пьесу Файко когда-то, в 1928 году, Алексей Дикий ставил в Театре революции, еще до того, как ему присвоили имя Маяковского, и Бабанова сыграла в ней одну из своих гениальных ролей – Мальчика Гогу. Эта роль утвердила ее в положении первой актрисы театра, успех был громкий и безусловный. – В.В.)

Я надеюсь, что вся «петрушка» придется на после сорокалетия. (Речь идет о сорокалетии советской власти, которое торжественно отмечали по всей стране, привыкшей праздновать годовщины Октябрьской революции. – В.В.)

Это меня устраивает, ибо сил нет. В голове пустота и переутомление. Мысли мрачные, унизительные и тяжелые. В общем, ты с успехом могла бы присоединить мою фамилию в список сокращенных. Не сегодня – так завтра. Вот тут и живи, и твори, и передавай людям необходимость верить, надеяться, любить и жить. Это надо делать именно нам – людям такого сорта.

Настроение ее было мрачным все это время. С Охлопковым контакта не было. Бабанова не верила ему. Она была убеждена, что он «докажет всем, что я театру не нужна, что я сопротивляюсь тем ролям, которые он мне навязывает, следовательно – пенсия или уход. О пенсии для меня речи быть не может, лучше «веронал» – поэтому поедешь в Коломну или Кострому. Не думала, что так кончу свою деятельность» – так писала она Нине Мамиконовне.

Горькая, язвительная, остроумная и очаровательная, она трезво смотрела на мир. Ей всегда была интересна только голая, неприкрытая сущность, потому сохранившиеся ее письма могут показаться кому-то резкими и преувеличенно драматичными. Конечно, более всего откровенной она была с «Терой», как всю жизнь называют в театре Нину Мамиконовну. Мария Ивановна никогда не любила суетности и суеты. Она знала, что славилась на сцене своим немыслимым совершенством, но Охлопкову была в этот период его творческой жизни не нужна, и вряд ли он задумывался над тем, сколько горя причиняет ей. Тере она писала:

Не пишу много потому, что внутри нет жизни, все мертво и убито чем-то. Живу серо, однообразно, замкнуто. Пьеса Штока – г. в томате, что ему брехать, не знаю. Даже говорить не о чем. Он мне ее оставил, и теперь придется ее тащить в Москву. Гладков, будучи приятелем директора театра, где я играю, «выправил» экземпляр «Моря». Два дня я ходила больная от оскорбления и бестактности обоих… Володин больше не звонил, но он еще не дорос до понимания вежливости. Это понятно. Посмотри «Фабричную девчонку».

Она была ранима и удивительно чутка, странное соединение детскости и жесткой властности. Сегодня я вспоминаю ее с той же нежностью, что и прежде, хотя натерпелся от нее немало укоров, ударов и несправедливостей. В ней не было актерского тщеславия и самомнения, того, что расцвело в наши дни. Она не стремилась к славе, не гонялась за тем, что «нынче в моде», не любила того, что сегодня называется «тусовкой». Она знала себе цену, и, кроме работы, мало что интересовало ее.

В 1957 году она продолжала играть в Ленинграде «То, что знает каждая женщина». Ко мне она относилась как к юноше, кому доверяет, хотя удивлялась моей затянувшейся открытости, впрочем, проникать внутрь чужой души она умела как никто.

28 января 1957 года

Дорогой Виталий, приехала сегодня из Ленинграда, нашла Ваше письмо, и мне стало очень стыдно, что именно Вам, которому мне по-настоящему хотелось написать, именно Вам я никак не могла собраться с силами. Вероятно, это от того, что Вам мне хотелось написать много и искренне, а это требует затраты сил и времени, которых у меня сейчас почти нет. Я на выдохе. Играю по 15 спектаклей в месяц, с ездой из Москвы в Ленинград и обратно, не сплю в дороге и постоянно нахожусь в повышенном темпе, отчего страшно устаю. Я боялась Вам написать о том массовом гипнозе, который сопровождал незатейливую английскую комедийку, о которой я Вам когда-то говорила. Играем не бог весть как, поставлена просто плохо, но народ валит валом, и театр воспрянул духом или, вернее, карманом от этой пьесы. С тех пор как лягнули в прессе, этот гипноз только усилился, и теперь дирекция собирает аншлаги в огромных Домах культуры, отчего моему брату не легче. Так вот и живем. Пьесу не запретили, и говорят, что факт упоминания этой пьесы дело рук моего патрона. Не знаю, так ли это, но на него это похоже. Начала было репетировать хорошую драму современного английского драматурга («Глубокое синее море» Т. Рэттигана. – В.В.), но пока приостановили, не зная, стоит ли работать впустую или с риском. В пьесе ничего вредного нет, но разве в этом дело?

«Вишневый сад», к моему огорчению, не получился в целом как ансамблевый спектакль, поэтому он идет редко, актеры намеренно подобраны похуже, оправдывают свое назначение, нет брата, нет Ани, нет никого, кроме Лопахина – Самойлова, Вари, да и то очень грубо. Главная беда почти всех теперешних наших спектаклей – грубая актерская техника. Что-то надо с этим делать, а главное другое, надо опять подыскивать работу, без перспектив работы жить нельзя. Ленинградский театр бешено ищет пьесу для меня, воображая, что я в любой роли буду помогать им делать «дело». Но я-то знаю, что это не так, и найти нелегко, поэтому предпочту подождать перемены барометра на «ясно», и тогда, может быть, сыграем пьесу Рэттигана. Его драма «Огни на старте» идет здесь и в Ленинграде незапятнана. И все-таки я не хочу рисковать работать впустую, слишком дорого обходится вся эта «петрушка» театральная. Очень тронута Вашим письмом, Вашим неизменным отношением, очень его ценю и очень Вас за все это благодарю… М.Б.

Пьесу Теренса Рэттигана «Глубокое синее море» (в 80-х годах она шла на сцене Театра имени Ермоловой) ей сыграть не пришлось, она закончила свои ленинградские гастроли и потом уже в Москве с волнением рассказывала, как, в последний раз любуясь, обошла город. Ей почему-то казалось, что она расстается с Ленинградом навсегда.

Пройдет много лет, и Нина Мамиконовна Тер-Осипян познакомит меня с письмами Бабановой к ней.

Нина Мамиконовна пришла на сцену в 1925 году. Еще осенью 1924 года Театр революции организовал школу юниоров (юниорами назывались юные исполнители ответственных ролей). Тер-Осипян была принята в эту школу. Сыграв в 16 лет Простакову в «Недоросле», актриса вскоре получила роль в «Человеке с портфелем» Файко и на репетициях встретилась с Бабановой. С тех давних лет она стала самым близким ее другом и партнером по сцене. Замечательные работы Тер-Осипян были в спектаклях, поставленных для Бабановой. Дуся в «Тане» Арбузова, Анарда в «Собаке на сене» Лопе де Вега, Кукушкина в «Доходном месте» Островского. Прожив в театре более семидесяти лет, отметив свое 90-летие, Тер-Осипян еще несколько сезонов играла на сцене, покоряя окружающих неиссякаемым жизнелюбием. Она умерла в 2002 году.

Когда Теры не было рядом, Бабанова писала ей. Приведу отрывок из ее письма из Ленинграда, в период «гастролей» Бабановой, игравшей комедию Барри «То, что знает каждая женщина»:

Февраль 1957 года

Здешний директор один действительно хочет меня сюда закрепить, а Андрушкевич (режиссер спектакля. – В.В.) еще очень сомнительно, скорее нет, – словом – я, видимо, должна прийти к тому вдребезги разбитому корыту. Присутствие «белой» Нины, к моему собственному удивлению, не только не помогает мне ни в чем – но безумно раздражает. Говорит она без умолку, часами, буквально, отчего я начинаю приходить в тихое бешенство. Сегодня я откровенно уже сказала, что я нездорова, должна молчать, лежать, чтобы сыграть спектакль.

«Белой Ниной» Бабанова называла за глаза Нину Михайловну Берновскую, страстную поклонницу актрисы, впоследствии ставшую ее «экономкой». Берновская, кандидат филологических наук, преподавала немецкую литературу, но ни начитанность, ни образование не улучшали ее человеческих качеств. Интриганство было заложено в ее натуре, и она очень сильно портила отношения Бабановой с людьми. В конце 50-х годов она на какое-то время ездила с Бабановой в Ленинград, поскольку Тера была занята в театре. С годами Нина Берновская все больше «брала бразды правления» в доме, ссорила Марию Ивановну с друзьями, клеветала на Тер-Осипян, – короче, делала все, чтобы стать «наследницей», и в конце концов стала ею.

Бабанова мечтала, чтобы после ее смерти ее мебель стояла в музее Ермоловой, а рисунки, картины и фарфор находились в Театральном музее имени Бахрушина. Но все случилось иначе. При жизни Мария Ивановна очень немногое успела передать в бахрушинский музей, а когда ее не стало, Нина Берновская начала распродавать бабановские вещи. Почти сразу после похорон Бабановой, вызвав к себе сотрудницу бахрушинского театрального музея, она предложила купить у нее чашечку с блюдцем из коллекции бабановского фарфора за астрономическую цену. Естественно, у музея денег не было, так и «пошли по рукам» ценности из бабановской квартиры.

В 1996 году, спустя тринадцать лет после смерти Марии Ивановны, издательство «Артист. Режиссер. Театр» опубликовало книгу Нины Берновской под названием: «Бабанова: Примите… просьбу о помиловании». Не владея никаким литературным даром, Берновская написала книгу вялым, серым, тусклым языком. Как очень точно заметил театральный критик А. Соколянский, «сообщив, что все написанное о театре прямо или косвенно пришло к автору от Марии Ивановны, в том числе и собственные мысли», Берновская не без удовольствия начинает предъявлять обвинения: Арбузову – в надменности, Тер-Осипян – в подделке документов, Зинаиде Райх, жене Мейерхольда, – в том, что по ее доносу был арестован режиссер Варпаховский. Доказательства меньше всего заботят Берновскую. Злость и завистливое недоброжелательство ведут ее перо. Она посмела бездарно и бестолково обругать талантливую книгу замечательного театроведа Майи Туровской «Бабанова: легенда и биография». Книга Берновской производит удручающее впечатление, и странно, что издательство, возглавляемое Сергеем Никулиным, опытным редактором, человеком с литературным вкусом, опубликовало эту плохую книгу, оскорбляющую и мертвых, и живых.

Бабанова гордая, умная, острая, одинокая в своей гениальной одаренности: в мужестве и благородстве, предстает на страницах книги мелкой, злобной, неблагодарной женщиной, какой в жизни никогда не была. Ощущение, что Берновская писала не о Бабановой, а о самой себе.

Беда в том, что великая актриса с годами старела, болела, становилась беспомощной и попадала в зависимость от Нины Михайловны, в конце концов поселившейся в ее квартире и ставшей как бы членом семьи. Но это «как бы» всегда существовало: Бабанова строго охраняла свою отдельность, в свои театральные дела не разрешала вмешиваться никому и моральную ответственность брала на себя. Самым близким в театре человеком оставалась Тер-Осипян. Письма к ней поразительны по своей откровенности и обнаженной горечи.

Из «ленинградского» письма к Тер-Осипян:

Июнь 1957

Я в полной панике и не знаю, что мне делать. Фантасмагория с западными пьесами не дает мне спокойно жить и работать. Вчера мне сказали, что в «Литературной газете» удары по мещанской пьесе Барри. Хорошо, что хоть нет фамилии… Сегодня или завтра придет драматург Володин, автор «Фабричной девчонки», с другой пьесой. Mo-быть… Самое страшное, что вдруг не захотелось ничего делать. Ничего. Так устала душа от этих непонятных встрясок и незаслуженных обид, что больше не хочется быть в таком положении. Страшно! Обидеть может любой маленький незначительный человек, а защитить никто – и ты даже сам. Вчера играла в Д. К. Горького, 2200 мест, сбор полный. Принимали так, что я уже не помню, когда так было. Я даже одна впервые в этой пьесе выходила 3 или 4 раза, может, больше, уже не помню, а звучание на этой сцене сама знаешь какое…

И еще отрывок из письма к Тер-Осипян, тоже из Ленинграда, без даты:

Все здесь опротивело, и люди, и город, и особенно номер. Зашла в какой-то душевный тупик и не могу выйти из него. Не только никакого отзвука и рецензий – наоборот, затюкана и замордована за несчастную маленькую отдушину от иссушающего безделья. Несмотря на «реабилитацию» пьесы, все-таки остался какой-то след – на спектакле, что-то неуловимое и вместе с тем отчетливо чувствуемое мной. Поэтому очень хочется бросить играть, но… что делать? «отдыхать»? т. е. терзаться мыслями, что оторван от живого дела… Зависеть от других не хочу. Я сказала Ф.Ф. по телефону, что я принимаю от него деньги, но больше мне не надо, и что, когда ты получишь – отдашь ему. Он сказал, что не возьмет. Поговорили о здоровье и об приехать и повесили трубки. Все-таки внимание. Я думаю, что он хотел убедиться в причине моего неприезда, но я так кашляла, что, вероятно, он поверил в причину неприезда по болезни… Нина Берновская прислала извинение, она, оказывается, сообщила Нюре, почему я не приехала, хотя я об этом не только не просила, но и не собиралась посвящать работницу ни во что. Я взбесилась от этой знакомой «агрессии» и поставила ее на место…

Человек вспыльчивый, раздражительный, переменчивый, Бабанова могла сегодня «испепелять», а завтра быть нежной и внимательной. Это читается в письмах. Но никому она не писала столь откровенно, как Тере, бывшей абсолютно своим человеком в ее доме.

1957 год был мучительно трудный: Мария Ивановна решилась на отъезд в Ленинград, потому что в Москве, в Театре Маяковского, не находилось работы. С Охлопковым отношения складывались сложные, он был главный, «диктатор», со своими понятиями, а Бабанова не подчинялась его правилам жизни. В ее московской квартире еще продолжал жить Федор Федорович Кнорре, с которым она расставалась окончательно. Они прожили вместе с конца 20-х годов.

Казалось, прямое отношение к ней имеют ахматовские строчки:

Это было время, когда рушился ее налаженный быт и устойчивое положение «первой актрисы». Прежний быт наладить она уже не могла, а самой собой, Бабановой, оставалась, несмотря на все театральные козни и скрытую неприязнь Охлопкова.

В 1943 году Бабанова, Штраух и Глизер писали телеграммы в московский комитет партии, в Управление культуры с просьбой назначить Охлопкова главным режиссером в Московский театр драмы, как тогда назывался нынешний Театр имени Маяковского. В архиве Тер-Осипян сохранилось письмо Марии Ивановны из Ташкента, датированное 27 мая 1943 года:

Наконец-то поняли и Штраух, и Глизер, что мы не враги, а можем и должны жить и работать мирно. На Храпченко (М.Б. Храпченко был председателем Управления культуры Москвы. – В.В.) у меня надежда плохая. Одна-единственная светлая облегчающая мысль о Нине Васильевне Поповой, мы завтра же будем ей писать письмо и просить о помощи – промедление смерти подобно. С первых же спектаклей развал полным ходом… Крепко тебя обнимаю и благодарю за волну тепла, которая докатилась на таком расстоянии и согрела меня в минуты дикого одиночества. Твой Робинзон Крузо.

В те годы театром в эвакуации руководили режиссер Сергей Майоров и директор Млечин. Бабанова, Штраух и Глизер были недовольны художественными успехами театра, они настаивали на приглашении Охлопкова. Кто мог представить себе, что с приходом Охлопкова творческая жизнь всех троих станет гораздо мучительнее. Но тогда, в годы войны, все казалось иначе.

После истории с «Гамлетом» в конце 50-х годов Бабанова уезжает в Ленинград. Сыграв там чуть больше одного сезона, вернулась домой. Кнорре в квартире уже не было.

В это время у меня изменились обстоятельства, и я стал часто бывать в Москве.

Через два года я получил письмо от Марии Ивановны.

12 февраля 1960 Дорогой Виталий,

на днях я переехала в Москву (с дачи. – В.В.) и сразу получила в руки доказательство того, что Вы меня помните… Хорошо, что Вы не теряете времени и работаете, но приезжайте, а то без Вашего «шухера» кажется, что Москве чего-то не хватает. У нас новостей мало. Была на концерте американского пианиста, очень приятного, типа Клайберна, худенький, моложавый, болезненный, без тела, одни руки, но очень симпатичен, и еще балет «Жизель» с Шовире. Я ее очень люблю, она удивительно благородна, изящна, вкуса много во всем… но… для Жизели она немолода, и мне это было тяжело, зная это по себе. Тера, которая видела Лиан Дайде в этой же Жизели, отдает предпочтение последней, и это тоже понятно… Видела только это, больше не успела еще, да и как будто нечего… Я Вас обнимаю на правах старого друга. М.Б.

Осенью 1961 года Бабанова в составе туристской группы попала в Париж. За границу она выехала второй раз в жизни. (Она ездила вместе с театром на гастроли в Польшу и Чехословакию в 1947 году.) Помню, как провожал ее: часов в пять утра на такси заехал на улицу Москвина, где она прожила большую часть жизни. (Теперь в память о Бабановой открыта доска на ее доме; после ее смерти в квартире жила Нина Мамиконовна Тер-Осипян; потом ее переселили, дом продали какой-то фирме, и квартира Бабановой оказалась в чужих руках, от красоты обстановки не осталось ничего.) Бабанова сидела в пальто и, судя по всему, не ложилась. Всякий отъезд из дома был для нее мучителен, а тут еще поездка туристская, с чужими людьми. Мы молча доехали до аэропорта (тогда международный аэропорт был в Шереметьево-1), и оказалось, что еще никого нет. Мария Ивановна примостилась в углу в кресле, а я отправился искать кого-нибудь из группы. Наконец все собрались.

– С нами едет Бабанова, – говорила критик Тамара Трифонова.

– Я помню ее в Тане и Джульетте, – рассказывал другим отъезжающим Эммануил Казакевич.

– Интересно, когда она приедет? – заметила ухоженная дама, жена одного литератора.

Собравшиеся полагали, что знаменитая Бабанова явится в самый последний момент, а она сидела в стороне, одинокая, немолодая, скромно одетая, раздумывая о том, что ей уже незачем ехать в Париж.

Однако вернулась она взбодренная и с идеей. В Париже ей рассказали о пьесе «Милый лжец». Помню встречу в аэропорту, где в этот момент шли съемки фильма «9 дней одного года». Казакевич подошел ко мне и восторженно заговорил о радости общения с Марией Ивановной. Ее острый, критический ум, язвительные суждения, всегда меткие, короткие, ее безупречный вкус вызывали восторг окружающих. А она была рада вернуться домой, потому что «держаться» на людях ей было нелегко.

Сразу после приезда Мария Ивановна уехала на дачу. Работы по-прежнему не было, и я чувствовал, что Париж прошумел в ее жизни, не оставив большого следа. «Слишком поздно я поехала туда», – говорила она. Помнится, удалось организовать ее «поход» к доктору, что-то типа нынешних экстрасенсов. Вскоре я получил от нее письмо.

Дорогой Виталик,

если я и нарушила свое обещание писать «поскорее», то этому были довольно основательные причины. Во-первых, мне пришлось отдать дань свирепствующему гриппу, во-вторых, полубольная, я проводила все дни и вечера на радио, так как из-за болезни задержала две постановки. Вчера сдала одну, только одну, так как заболел сам Варпаховский (режиссер. – В.В.)… У «врача», того самого, я была два раза подряд. Впечатление весьма положительное, а результаты хотя еще колеблются, но в лучшую сторону, и я начала верить, не только доверять, пряча где-то сомнения, а просто верить безоговорочно… Я представить себе не могла, что я могу быть веселой, здоровой, оптимистичной, несмотря ни на что, хотя все остается по-прежнему. Работалось легко с Липовецким (режиссер. – В.В.), как-то очень приятно было, да и он шел навстречу моим придиркам. Передача эта будет называться «Месть живых» – по повести Татьяны Тэсс. Много фальши, сентимента, ура-патриотизма – старались оставить правдивое, человеческое, но боюсь, вряд ли это удалось. Завтра иду – тьфу три раза – на «Лжеца», жалею, что не будет Вас с нами. Сразу же напишу, что и как. Театр молчит, а я завтра решу, быть или не быть… Поправляйтесь, не теряйте бодрости, наживайте мускулы и пишите… Ваша М.Б.

Мысли о «Милом лжеце», пьесе Дж. Килти, сделанной по переписке Бернарда Шоу и знаменитой английской актрисы Патрик Кэмпбелл, занимали Марию Ивановну. Она передала экземпляр пьесы Охлопкову и ждала его решения. В Москве в это время гастролировал Ленинградский театр комедии. Николай Павлович Акимов первым в стране поставил «Милого лжеца». Мария Ивановна очень ценила Акимова и сразу отправилась смотреть спектакль. После просмотра я получил письмо.

Дорогой дружочек,

надеюсь, Вы уже здоровы? Вчера была наконец на «Лжеце» и… успокоилась вполне. Первое, это не драматургия, и непременно надо что-то сделать режиссеру, чтобы облегчить работу актерам и зрителю. Было очень скучно, длинно, однообразно и мало вкуса, как это ни странно для Акимова. И оформление, и костюмы – все бедно, простенько и плохого вкуса. Роль женская, конечно, в первую очередь требует, чтобы показали актрису крупного масштаба со всеми «штуками» актрис, вроде Сары Бернар, не меньше, да еще надо убедить две тысячи людей, что нельзя не быть в нее влюбленным. Представляете себе такую задачу?.. Помните открытку с изображением Сары Бернар? Мне кажется, такую актрису надо было сыграть и назвать пьесу «Милые обманщики», так как она не уступает ему ни в чем. Все это не сделано в спектакле. Да и кто может это сделать? Во всяком случае, не я и не мистер Дудин. Что касается человеческого, которое особенно выступает во втором акте, то тут тоже требуется большая и не старая техника, которой никто из нас не обладает… Ведь все-таки влюблен-то был Шоу, а никто другой! Что касается исполнителя роли Шоу, то это был врач-гинеколог, с животом, бородкой, тросточкой и всеми онёрами среднего человека, среднего уровня и возраста… Что касается Театра имени Маяковского, то «техника» их игры ясна, они выигрывали время, в ожидании того, когда все, кто захотят, будут играть, и тогда отпадет вопрос обо мне… При данных условиях мне не надо браться за это дело. Его надо твердо выиграть, а выигрыш далеко не обеспечен. Орлова репетирует в ЦТСА, Степанова – во МХАТе, Юнгер показалась в Москве с хорошими рецензиями… Как Вы думаете, неужели надо мне лезть в эту свалку, не имея ни режиссера, ни партнера, ни своих прежних возможностей! Не спорьте, Вы теперь не переубедите, мой инстинкт правильно указывал на опасность. Надо будет искать что-то другое, а не тащиться в хвосте среднего исполнения. Вы скажете, что от меня зависело быть первой исполнительницей. Вот в этом Вы и ошибаетесь. Если бы я на коленях просила дать мне сыграть эту роль, было бы то же самое, что и сейчас. Вот поставим советскую пьесу, а потом можно будет приступить, а тем временем произошло бы то, что и произошло. Охлопкова вы все еще недооцениваете. Он очень дальновиден и хитер, и не нам с Вами его перехитрить, а помощи у нас нет и не может быть… Были хорошие уроки даны мне для того, чтобы я раз и навсегда усвоила себе, чего не надо делать в этом театре. Что касается меня, то я хочу сохранить способность жить, дышать, спать, радоваться жизни, работать, где можно, и менее всего хочу того, от чего чуть не погибла окончательно. Обнимаю Вас… Пишите о себе. М.Б.

Мария Ивановна, как обычно, строила планы, мучилась сомнениями, уверенность прежних лет покинула ее. Она, познавшая невиданный зрительский успех, любовь поколения, теперь боялась провала. Сжимая кулачки, могла часами сидеть на диване, уставившись в одну точку, полузакрыв глаза, в отчаянии и без надежд. Трата времени и энергии на утомительное ожидание ролей изнуряла ее. Она хотела работать в своем театре, его ей никто и ничто не могло заменить. С каждым часом убывали ее силы и рушились нервы.

Мария Ивановна была не сказочным существом, не фантазеркой и не любительницей возвышенных сказочных снов. Она трезво смотрела вдаль, с годами становилась мнительной и подозревала дурное иногда там, где его не было.

30 января 1962 года я получил письмо (даты сохранились не на всех письмах).

Дорогой Виталик,

получила, наконец, Ваше письмо, а то уже и не знала, что думать по поводу Вашего молчания. На днях позвонил Дудин и сообщил, что в начале марта он приступает к репетициям «Милого лжеца». Не знаю. Конечно, отказаться нет мужества. Будь что будет! Знаю, что единственный, кого это может безоговорочно обрадовать, – это Вы – поэтому и сообщаю, хотя не исключено, что «обманщик» оправдает свое название и в этом случае. Посему думаю о пьесе. Как ее сделать все-таки пьесой. Пока додумалась только до того, что эту штуку надо разделить не на два акта по 1,5 часа каждый – это нельзя, а на три, как раз делится – и акт с репетицией «Пигмалиона» получается отдельным, вторым. У Акимова взята музыка из американской музыкальной комедии, которую привозили к нам[11] (забыла ее название!), и это не идет. Прибавьте к этому почему-то старый танец 15-х годов «Ой-ра» (я ее слышала), то совсем безвкусно; не знаю, как Вам, а мне пока хочется в некоторых местах хорошую танцевальную музыку западного стиля. Она хороша как фон и кое-что прибавит в специфике их отношений, которые играть впрямую невозможно, учитывая толстый живот партнера и собственную серую физиономию. Ладно, молчу! Не знаю, как играть Элизу, и никогда не знала. Русская, вернее, современная советская – не очень идет, а перевод – не «играет», а в этом все дело. Переведено очень плохо – этот жаргон – он или не современный, или «хамский», а это оскорбляет слух, а главное, не смешной, а он должен быть во что бы то ни стало смешным, в первую очередь, а это не так легко… Собаки кланяются Вам и виляют дружелюбно хвостами в знак того, что «Les amis de nos amis sont nos amis» («Друзья наших друзей – наши друзья»).

Вчера на спектакле был японский посол и очень хотел лично что-то выразить, но я была в дезабилье и в вазелине, поэтому встреча не состоялась, но все-таки приятно, а Вам даже больше, чем мне, почему и упоминаю. Записалась в двух передачах полуподонковского стиля. Одна с Варпаховским в роли режиссера, другая – с Липовецким. Последняя будет 18-го числа в 8 ч. вечера. Цензура вымарала треть передачи, поэтому получилось нечто просто непонятное, не говоря «за другое». Другая же – еще неизвестно когда. С Розой Иоффе и Андерсеном никак не сосватаемся, и я в тупике. Ясно, что нам не надо было объединяться на этой работе, так как мы ее понимаем по-разному. Ее все тянет на «детское вещание», меня – нет. Я больше слышу Шуберта, она – Грига, и в результате – молчание с обеих сторон. Мне неудобно ее «снимать», ей, видимо, неловко отказаться. Чушь собачья! Ну вот, весь отчет… Ваша М.Б.

Бабановский голос теперь часто звучал на радио. Она ценила Леонида Викторовича Варпаховского, режиссера, с которым была знакома еще с мейерхольдовских времен, и мечтала работать с ним в театре, а пока делала передачи на радио. С Розой Иоффе, знаменитым радиорежиссером «детского вещания», Мария Ивановна впоследствии записала «Маленького принца» и множество детских сказок, но всякий раз работа проходила трудно, это было бабановское свойство. Она была неумолима к себе и неумолима к другим.

Радио она любила, проживая в читаемых сказках и рассказах все тревоги ума и сердца. Ее странные персонажи – Хозяйка Медной горы, Суок, Оле Лукойе, Монтигомо Ястребиный Коготь из чеховского рассказа «Мальчики» – казались реальными и нереальными одновременно.

Очень точно закончила М. Туровская свою книгу: «Когда уже не станет нас, когда пройдет и кончится наша беспокойная, суетная, деятельная, утомительная и целеустремленная, несчастная и счастливая жизнь, – все так же таинственно, лукаво и повелительно будет звучать удивительный голос Бабановой – голос самой Сказки».

Было решено ставить «Милого лжеца». Долго обдумывали, кто будет играть Шоу. Промелькнула мысль, что – сам Охлопков. Николай Павлович загорелся, но быстро остыл. Боюсь, что этому «остыванию» способствовала Мария Ивановна.

– Он не играл сто лет на сцене. Шоу – это не Василий в кино, валиться вдвоем у меня нет никакого желания, – сказала мне она.

Охлопков предложил на роль Шоу Свердлина, Мария Ивановна – Штрауха. «Но Глизер ему не даст играть со мной», – тут же печально заметила она.

Когда-то в годы войны в Ташкенте она сыграла со Штраухом пьесу Гладкова «Питомцы славы» (пьеса более известна под названием «Давным-давно»). Штраух – Кутузов, она – Шура Азарова. В глубине души Мария Ивановна сохранила теплые воспоминания о том давнем времени. Рассказывала, как много знал Штраух, как интересно было общаться с ним, как оригинально и мастерски он работал. С Юдифью Самойловной Глизер, женой Штрауха, отношения были сложными, хотя Мария Ивановна считала ее самой талантливой актрисой Театра Маяковского.

«Нет, нет, Штраух играть не будет», – твердила она и оказалась права, на роль Шоу был определен Свердлин.

18 февраля 1962 года я получил письмо:

Дорогой Виталий…

Очень Вас не хватает мне здесь. Ужасно хочется, чтобы хоть один раз еще в жизни постараться оправдать Ваше незаслуженно высокое отношение к моей несчастной и жалкой особе. Не осуждайте меня за мой кошмарный пессимизм. Представьте себе, что Вас на Вашей работе кто-то, кто решает до какой степени реально Вашу судьбу, – не верит в Вас, Вы не нравитесь ни в своих идеях, чувствах, ощущениях – все разное, и это длится не день, не месяц и не год, а скоро уже будет двадцать! Это мне самой страшно, поверьте. Боюсь, что тысяча докторов, самых замечательных, не смогут так просто и быстро излечить искалеченную психику и глубоко раненную душу, оскорбленную в самых своих глубоких основах. Это начал покойный ныне мастер и продолжил псевдомастер, ныне здравствующий. Вот и все, дорогой. Знайте одно, что я глубоко благодарна Вам за Вашу подлинную духовную поддержку, и если я не показываю этого, то это только потому, что я не люблю прямых выражений ни в чем. За моей иронией над хорошими вещами Вы должны понять и увидеть, что ирония – это только защитная ткань, так как слишком болезненны прикосновения жизни. Впрочем, думаю, что Вы это знаете… Из дел: смотрели макет к «Лжецу», художник Лесков (который оформлял «Вишневый сад»). Много лишнего, но есть выдумка, я подбросила некоторые соображения, о которых писать долго. Убедилась, что у Дудина в голове ветер. Готова на все, что ни предложит жизнь в виде осточертевшего, ненавистного этого театра, а… если они спешно захотят выпустить к поездке «Лжеца», – то только для эксплуатации денежной, в трех «точках» можно играть. Я опять в клетке, мечусь и только думаю, как их «обойти», т. е. сделать спектакль приличным и не дать загробить его и себя. Ну, вот и все мои дела. Тера улетела на целину… Простите за тоскливое письмо, необходимо было вылиться невыплаканным слезам… Почему Вы никогда не пишете о своих делах? Меня они тоже «несколько» интересуют. Будем надеяться, что все плохое пройдет, будем вырабатывать оптимизм… Крепко Вас обнимаю. Ваша М.Б.

Наконец была назначена первая репетиция «Милого лжеца», хотя официального приказа не было. Помню, как провожал Марию Ивановну в театр и на лестнице со двора (она всегда входила в театр через служебный вход, никогда не пользуясь подъездом, на котором написано «Дирекция») мы встретили Александра Павловича Лукьянова, ее постоянного партнера по знаменитым спектаклям: «Таня», «Собака на сене», «Ромео и Джульетта».

– Я очень рад, – тихо шепнул он.

– Преждевременно радуешься, Саша, – ответила она и прошла наверх.

Увы, и на этот раз она оказалась права: Патрик Кэмпбелл ей сыграть так и не пришлось.

Чувство, что она в несправедливой опале, не покидало ее. В эти дни она часто вспоминала Мейерхольда, хотя обычно старалась о нем не говорить.

Через несколько лет, в 1972 году, в Театральном музее имени Бахрушина соберутся бывшие участники «Великодушного рогоносца», спектакля, после премьеры которого Бабанова проснулась знаменитой. Мария Ивановна не придет. Ее будут просить прислать хотя бы фотографию с надписью для выставки к пятидесятилетию премьеры мейерхольдовского спектакля…

Долго и мучительно раздумывала она: как быть? Ее не занимала молва: что будут говорить о ее тяжелом, неблагодарном характере, высокомерии. «Научитесь не обращать внимания на пересуды, – твердила мне она, – одни вас любят, другие – нет, все это не имеет никакого значения. Кто имеет право судить нас?» Наконец фотография была подписана, и мне было поручено отвезти ее в музей. Помню надпись: «Время сгладило горечь жестоких несправедливостей, пережитых мною в его театре. Осталась бесконечная благодарность судьбе за встречу с гениальным Мастером».

Теперь не было ни Мейерхольда, ни А.Д. Попова, никого из режиссеров, кто был бы заинтересован в ее актерской судьбе. Нина Мамиконовна Тер-Осипян оставалась до конца жизни самым близким человеком. Бабанова для нее была божеством. Мария Ивановна могла на нее сердиться, «испепелять», но Тера оставалась Терой, и заменить ее никто не мог.

Круг общения становился замкнутым. Мария Ивановна много читала, учила английский язык, изредка ходила в другие театры. На людях была сдержанна и заметно грустновата, что, впрочем, не мешало ей подтрунивать над собой и окружающими. Посмотрев во МХАТе «Милого лжеца» со Степановой и Кторовым, она по-хорошему позавидовала им. Игра актеров доставила ей огромное удовольствие, тем более что к Кторову она испытывала давний интерес и очень высоко ценила актерское дарование его жены, замечательной актрисы Веры Николаевны Поповой, блиставшей в театральной Москве в 20-е годы и увядшей после прихода во МХАТ.

В Театре Маяковского Мария Ивановна по-прежнему играла мало и роли, которые не очень любила. Раз или два в месяц шли японская пьеса «Украденная жизнь» Каору Моримото и комедия Д. Угрюмова «Кресло № 16», в которой она выходила в роли тети Капы, бывшей старой актрисы, ставшей суфлером. На подаренной мне фотографии в этой роли она написала: «А это грустное настоящее, чего человек не сделает от отчаяния…» В «Кресле…», в финале второго акта, она пела песенку, горькую и мелодичную, в это мгновение зал был в нее влюблен, остальные минуты в спектакле она чувствовала себя чужой. В водевиле Д. Угрюмова блестяще играли комедийные актеры К. Пугачева, Н. Тер-Осипян, В. Любимов, дорвавшиеся до комедийных ролей. Газеты по-прежнему писали о бабановском мастерстве, но это был уже не прежний, незабываемый бабановский успех. И вскоре, передав роль тети Капы К. Половиковой, она ушла из спектакля.

Шли годы. В день ее рождения, 11 ноября 1962 года, я послал ей корзину цветов и сразу получил ответ.

15 ноября 1962 г.

Дорогой, коварный и сумасшедший Виталий, думаю, что все этим уже сказано. А именно: «дорогой» – за письмо, «коварный» – за поздравление запрещенных дат и «сумасшедший» – за цветы, конечно. Далее следуют вопросы: зачем? Почему? Кому это нужно и т. д. В общем, For vos?[12] А теперь серьезно. Если Вы ко мне действительно хорошо относитесь, чему я склонна поверить, – никогда больше не повторяйте этого. Хорошо? И поверьте, что я действительно не только не оценю, но и огорчусь, а Вам ведь не этого надо было. Кстати, еще одно: поверьте мне тоже раз и навсегда, что когда я говорю, что не выношу, когда мне говорят в лицо похвальные вещи, – то я говорю правду. Когда я говорю, что не могу работать, когда знаю, что смотрят «друзья», – то это святая истина. Возможно, что это Вам не вполне понятно, когда Вы узнаете меня побольше, – тогда поймете. В это я верю. Это все я говорю к тому, чтобы даже мелких недоразумений у нас с Вами не случалось, и считаю инцидент исчерпанным… Скоро ли Вы озарите наш серый будничный быт своим сиянием острых словечек, метких изображений и радостным юмором. Дорогой дружочек, несмотря на все Ваши «faut pas»[13] – все-таки мы Вас очень любим и очень желаем соответственно жизненного оформления. Надеюсь, Вас дома сумели хоть немножко откормить? Ешьте побольше и набирайтесь сил. Для жизни в Москве нужна лошадиная сила, и не одна. У меня, м.б., будет работа, а м.б., и нет. Пока не стоит и говорить, чтобы не испугать фортуну. Живем в ожидании юбилея Н.П. (Охлопков. – В.В.). Мне надо писать в стенгазету, и надо будет выводить его за белы руки на сцену, и надо будет выдержать пять часов петрушки… Необходима срочно большая доза юмора, а у меня только депрессия и больше ничего. Крепко обнимаю Вас. Ваша М.Б.

Не помню, как впервые возникли в доме разговоры о пьесе Арбузова «Нас где-то ждут», поставленной впоследствии одновременно в Театре Маяковского и Малом. Длинная повесть для театра в трех действиях. Спектакль ставил Охлопков. Для роли Ильиной (так звали героиню) Мария Ивановна была уже не очень молода, как и Свердлину было поздновато в роли председателя райисполкома играть любовь. Но выручало мастерство, а больше сказать было нечего.

В ходе репетиций я получил письмо (дата на конверте не сохранилась):

Дорогой Виталик,

…вначале репетиции шли без меня, и это меня просто убивало, вернее, убивало желание работать. Но, в конце концов, все дело объяснилось очень просто. Мэтр (Охлопков. – В.В.) удумал попасть в ближайшую раздачу Ленинских премий и во что бы то ни стало хотел в месяц поставить сложную пьесу Арбузова. Сложную по отсутствию драматургических законов и при полном игнорировании оных. Постольку, поскольку он не понимает, что актрисе нельзя появляться на репетицию на носилках, несомых рабочими сцены, и при наличии забинтованного бревна вместо ноги, сначала он долго меня уговаривал в любом виде прибыть на репетицию, но я не смогла морально, психически и устояла, бюллетень убедил его, м.б., еще больше, и он пришел в себя, поняв. Пожалуй, это обстоятельство было решающим, что за месяц нельзя сделать ничего, кроме коллективного угробления. Посему я только на днях пришла, вернее, приехала на репетицию, и все стало более или менее хорошо. Кроме того, он и Арбуз посетили меня на дому (нервов было ухлопано – ужас!), сие обстоятельство привело Свердлина с супругой во мрак, дирекцию in corpore[14] в умиление, а я даже заработала похвалу за «поднятие тонуса» репетиций, а зла я была на себя и на свою судьбу достаточно, чтобы нервы взлетели кверху. Ну, вот, дорогой мой, объяснения и оправдания. Последняя наша «встреча» у постели «больного учителя» была не то, и я хочу, чтобы Вы поняли и знали, что не в ноге было дело, а в абсолютно больной психике, когда все плохо, черно и все кажутся врагами. Это состояние длилось долго, пока я не встала физически на ноги и не стала так сильно зависеть от людей и друзей. Ну, довольно о себе…Тера не вылезает из ВОКСа[15], мечтает о поездке в Швецию и Норвегию, будет формировать группу (!!!), теперь все этим увлекаются. На днях сдали премьеру пьесы Пановой, видела прогон – ничего, но не больше, а бывает ли больше? Не знаю, не слыхала. Еще раз обнимаю Вас, дорогой дружочек, приезжайте, а то «сезон» полумертвый из-за Вашего отсутствия.

Никогда я не встречал женщины, которая бы так не хотела стареть. Не хотела и боролась со старостью, что составляло еще одно свойство ее сложного характера, разгадать который было нелегко. Она была талантлива во всем, начитанна, интеллигентна, умна и всегда неожиданна. Она была твердо уверена, что природой не подготовлена к тому, чтобы играть возрастные роли, а кроме театра, ее ничто не интересовало.

Помню, мы отправились в «Современник» смотреть «Двое на качелях» с Лавровой и Козаковым. Спектакль имел невероятный успех. Марии Ивановне в «Современнике» было все интересно, ей очень понравился спектакль Галины Волчек, она ценила ее незаурядную натуру, дарование Лавровой, игравшей Гитель, но я чувствовал, что она расстроена.

– Это моя роль, – шепнула она в конце спектакля, – «та» роль. Если бы было не поздно, я перерезала бы себе лицо, – вдруг с ненавистью к себе сказала она и замолкла.

К нам подошла режиссер спектакля Галина Волчек.

– Это моя первая режиссерская работа, – скромно заметила Волчек.

– Я это заметила, – ответила Мария Ивановна, подняв пальчик.

Очаровательно улыбнулась и, «снимая» возможную обиду, обняла и поцеловала Галину, чего обычно не делала. В этот момент она думала о другом: вот еще одна «ее» роль прошла мимо.

Время уходило, и Бабанова сознавала: это Охлопков решил занять ее режиссерской работой. Вскоре она мне написала:

Дорогой Виталик,

простите, что болезнь не дала мне до сих пор собраться хоть немного с мыслями и ответить на Ваше очень милое и дорогое письмо. Я все еще валяюсь (уже на диване), один раз была в театре и беседовала с Охлопковым насчет «Мари-Октябрь», другой – через большой промежуток времени – на радио по поводу Дикого, болтала чушь. Это все. Остальное время провожу в дикой тоске, лечении и воздерживаюсь от выхода на улицу. В общем, вся зима в четырех стенах. Читаю, не сплю и не хочу жить больной. Теперь общий «обзор». Охлопков не поехал в Америку… Сейчас он ставит Штейна, от которого я отбоярилась (там была роль «княгини» – играет Глизер). Дудин на сцене репетирует Брехта, и конца не видно, выпуск не раньше половины марта… Когда просветляется голова, пробую заняться планировкой пьесы, это очень интересная работа, но боюсь, отвыкла и отстала. Охлопков обещал помочь, но, конечно, после того, как все будет как-то сделано… Умер Карманов (директор театра тех лет. – В.В.), и директором теперь Дудин. Что касается Нины, то я ее не вижу более полутора месяцев, о чем расскажу при встрече. Приезжайте, дорогой, и я хочу, чтобы моя хата всегда была для Вас теплым углом, где Вас никто не обманет и не обидит. Ваша М.Б.

То был уже 1965 год. Мария Ивановна продолжала возиться с «Мари-Октябрь», хотя работа не сулила большой удачи. Все уже видели фильм «Мари-Октябрь» с Даниэль Дарье, французскую ленту, имевшую большой успех, да и режиссура была не бабановским делом.

16 марта 1965 года она писала:

Дорогой Виталик,

…премьера намечена на первое апреля… Было много замен из-за болезни исполнителей, но в общем я, скорее, выиграла от этого. Так, вместо Самойлова играет Женя Лазарев, и, хотя он мне годится почти во внуки, мы это учли и кое-что предпримем. Вместо Химичева (новый актер из МХАТа высотой с Ивана Великого) я «получила» Сашу Лазарева, который сразу «потянул» роль, а я его очень люблю. Чудесный человек и актер. Остальные: Кириллов, Левинсон, Аржанов, Лукьянов и Люлин – все «на месте», кроме меня, о себе я еще не думала, некогда, заниматься приходится всем, чем можно и не нужно, – макетом и музыкой и т. д. «Шо будить» – покажет время… Хочу, чтобы у Вас все было хорошо. Все и образуется. Будьте мужественны и инициативны, как всегда. Ваша М.Б.

Спектакль вышел под названием «Встреча», шел недолго и был явно неудачен. Мария Ивановна отнеслась к этому довольно легко, гораздо больше ее заботило, что наступило другое театральное время и она не очень точно понимала его. Дело было не только в ее уникальных природных данных, как бы привязывающих ее к молодым ролям, которые теперь она уже не могла играть, дело было не только в ее консерватизме и ориентациях на вечные ценности. Она была слишком умна, чтобы не сознавать, что не случайно «Современник» и «Таганка» владеют умами. Да, она отличалась независимостью вкусов, не подчинялась общему мнению, увлекалась Диккенсом, обожала Достоевского, не стремилась играть Чехова, но теперь, в конце 60-х годов, мучилась, старалась проникнуть в тайное тайных современной жизни.

В «Современнике» она бывала чаще, чем в других театрах, удивлялась умению актеров сливаться с залом, но потом всегда задавала один и тот же вопрос:

– А что будет с ними, когда уйдет молодость и бесстрашие? Надо накапливать мастерство, а они приносят самих себя, вам это нравится, но этого мало.

Приносить на сцену «себя» она не умела, а главное – не любила. Помню, посмотрев на «Таганке» «А зори здесь тихие», долго возвращалась к этому замечательному спектаклю, как бы спрашивая саму себя: «А интересно, что делает Шаповалов в других ролях, меняется он или остается самим собой?»

Она росла в другое время, и ее талант развивался по другим законам. Теперь она подолгу жила на даче в Зеленоградской, искала пьесы, много читала и ничего не находила для себя.

То возникала идея сделать вечер одноактной драматургии или «отрывков» из несыгранных ролей, то – поставить Т. Уильямса: только-только вышел сборник его пьес.

23 июня 1967 г. Милый и дорогой Виталик,

простите, что отвечаю с опозданием и буду писать кратко. Погиб Цуня (собака, дворняжка. – В.В.), и так как я считаю себя виновной, хотя бы и отчасти, то просто не нахожу себе места. Все остальное пока отошло на второй план. Все-таки постараюсь кратко ответить на интересующее Вас. Идея спектакля из отдельных отрывков мне не кажется удачной, и, как правило, такой спектакль не «впечатлял», разве что уже очень блестящая режиссура или исполнение. В данном случае не было бы ни того, ни другого. Да и вообще, дорогой, стоит ли теперь, сейчас ломать себе голову? Препятствий так много и вне, и внутри, что у меня нет энергии с этим бороться. Пусть будет – что будет!.. Вы так много тратите сил, что, пока еще они не иссякли, экономьте их елико возможно. Я этого, к сожалению, не делала и очень наказана за это. От всего сердца благодарю Вас за тепло в Вашем письме. Оно мне сейчас особенно нужно и дорого. Пишите, дорогой, а когда я приду в себя, то непременно увидимся, если Вас не пугает мой вид. Сердечно обнимаю Вас. М.Б.

Милый Виталик,

еще и еще раз очень благодарю Вас за неизменное внимание к моей неудачной судьбе. Я уже внутренне поставила точку на театре, поэтому нахожусь в состоянии человека, переходящего в Дом ветеранов сцены. Отсюда идет все, что Вы сможете себе представить. Не радует ничто, даже природа, которая всегда давала какое-то хоть на время успокоение – теперь дает одни заботы, к тому же почти невыполнимые… Кто Вам сказал, что мне не понравилась прелестная пьеса Уильямса «Стеклянный зверинец»? Я испытала очень редкое наслаждение от всей книги и перечитывала некоторые места опять и опять. Удивительный художник! Я только сказала, что мне нечего играть и в этой пьесе да и во всякой другой, наверное. Я уже утратила веру и надежду. Любить безответно, к сожалению, не умею, и если от театра получаю то, что получаю, то и он мне таким не нужен. А времени на ожидание у меня нет. Перемен у меня нет… Не утешайте меня, не возражайте, я постараюсь найти в себе мужество и для последнего «выхода». Еще раз благодарю Вас за все хорошее, что я от Вас видела, мне же нужно немного – только правдивость и естественность в отношениях, больше ничего… С самым сердечным приветом. М.Б.

Вслед за томиком Уильямса я привез на дачу сборник пьес Лилиан Хеллман.

22 июля 1967 г. Дорогой Виталик,

бесконечно благодарна за Ваши действительно трогательные заботы о моей судьбе… Хеллман – нет, к сожалению, да и вообще, дорогой, перестаньте думать о моей работе. Ее просто не может быть, а я без отвращения о Театре Маяковского думать не в состоянии. «Поезд» мой давно ушел, и я стараюсь с этим смириться. Уж если бедной и замечательной Вивьен Ли не было работы, какой ей хотелось, да еще не будучи в таком возрасте, как я, о чем говорить? Я без конца о ней думаю, и так хочется знать о ней побольше… Я ее оплакиваю, как в свое время Цибульского – есть такие судьбы, которые почему-то и что-то в тебе задевают за живое. Жаль, бесконечно жаль… Еще раз спасибо огромное за все, за все. Пишите, пожалуйста, о своей жизни. М.Б.

Не было ни работы, ни надежд. Теперь она изредка заглядывала в прошлое. Вспоминала работу с Алексеем Диким в «Человеке с портфелем» А. Файко, рассказывала о не состоявшемся из-за ее робости знакомстве с Анной Ахматовой в Ташкенте, поражалась смелости Фаины (так она звала Раневскую), которая легко и свободно общалась с Ахматовой.

Охлопкова уже не было в живых, театром руководил Дудин, и все понимали, что это временно. Как бы сумрачно Бабанова ни смотрела вдаль, единственное, что интересовало ее, – это театр, в магнитном поле которого она прожила жизнь. К пятидесятилетию Октябрьской революции Мария Ивановна была награждена орденом Трудового Красного Знамени, но на вручение не пошла, поскольку была нездорова, и уже после награждения, месяца через полтора, отправилась в Моссовет, где вручали награды тем, кто по разным причинам вовремя их не получил.

Там Бабанова встретилась с Ольгой Ивановной Пыжовой, которую не видела с довоенных времен. Они вместе в 30-е годы играли в «Человеке с портфелем», в «Ромео и Джульетте», дружили. Пыжова была свидетелем того, как умела Бабанова чаровать зрителей и безраздельно властвовать над ними. И вот теперь, на склоне лет, они встретились в торжественной обстановке вручения орденов. Потом они еще долго стояли у подъезда дома Бабановой при свете уличного фонаря, не в состоянии оторваться друг от друга. Раздоры канули в прошлое, хотя Мария Ивановна помнила все. Особенно один из первых спектаклей «Ромео», когда перед выходом на сцену Пыжова, зная всю сложность отношений Бабановой с Мейерхольдом, шепнула ей, что в зале Мейерхольд и Зинаида Райх. Мария Ивановна почти потеряла дар речи, выйти на сцену не могла, спектакль задержали, потом она играла, как ей казалось, «совсем в тумане».

Зло, причиненное ей людьми, Мария Ивановна с годами попросту забывала, но рана, нанесенная Зинаидой Райх, так и не зажила. Помню, как Борис Львов-Анохин в кругу друзей рассказывал о новых подробностях насильственной смерти Зинаиды Райх. Неожиданно для всех Мария Ивановна перебила его жестко произнесенной фразой. Мы замолчали, потрясенные: что же должно было произойти много лет назад в стенах театра Мейерхольда, откуда Бабанова была вынуждена уйти, чего никогда ни забыть, ни простить не могла?

Близилось семидесятилетие Марии Ивановны.

11 августа 1970 г. Милый Виталик,

спасибо за весточку. Хочу обратиться к Вам с огромной просьбой. Ради бога, сделайте что-нибудь, чтобы не было статей и «юбилейной» даты. Умоляю. Жизнь и без этого ужасна. Надо было быть дурой, чтобы из дурацкого самолюбия не скрывать возраст… Сделайте все, что можете, от моего имени. Пусть не добивают меня и не придавливают могильным камнем. Мне и без этого плохо живется. Сейчас вожусь с пьесой Алешина… Заранее благодарю, так как верю, что Вы это для меня сделаете. Правда? Сделайте, дорогой, пожалуйста. Сердечно обнимаю. М.Б.

Ей казалось, что можно «обойти» юбилейную дату, скрыться, но этого не удалось. Писали газеты, журналы, по радио передавали в очередной раз арбузовскую «Таню», дома собрались «свои», из театра были «допущены» завлит В.Я. Дубровский и тогдашний директор театра Р.Г. Экимян. Она была по-прежнему иронична и не допускала возвышенных выражений в свой адрес.

В театре готовились к репетициям пьесы С. Алешина «Куст рябины». Еще до юбилея она писала:

2 августа 1970 г. Милый Виталик,

я была уверена, что Вы поймаете Нину по телефону, и поэтому не писала. Дела обстоят так, что Алешин согласился со всеми пожеланиями, которые были написаны в довольно твердой тональности, так что мне приходится запеть «Ах, попалась, птичка, стой». Мало того, Алешин просит меня написать ему все, даже малейшие замечания по тексту, все очень благожелательно и дружелюбно. Что из всего этого будет – неизвестно, но деваться некуда. Кругом стены с надписью: «Надо!»

Что касается Горького и Достоевского, то это все мимо. В «Дядюшкином сне» мне вообще делать нечего, хотя роль великолепная. О «Варварах» Вы сами верно написали, что там ничего нет, а я не Грановская.

Что касается предложения Натальи… забыла отчество (Викторовны?)[16], то, как Вы догадываетесь, я не могу сказать «да», хотя и понимаю, что это было бы, м.б., неплохо. Верю и в Крымову, и в Эфроса – во всех, кроме себя. Да и не поздно ли? В общем, когда съедемся – поговорим подробно, так как я не представляю себе, что это такое. Прошу Вас поблагодарить их обоих и повторить свое неизменное желание встретиться с ним (Эфросом. – В.В.) хоть один раз в работе. Сердечный привет им обоим. Спасибо Вам за вечное беспокойство за мою судьбу…

Хочу, как и Вы, покоя, а сейчас особенно, так как отдыха не было по ряду причин…

В 1967 году в театр пришел новый главный режиссер – А.А. Гончаров. Это было безрадостное для театра время. Репертуар износился, живым оставался, пожалуй, лишь спектакль Петра Фоменко «Смерть Тарелкина» Сухово-Кобылина. Критика несправедливо изничтожала его. Зрители почти не посещали Театр Маяковского. Репетировали комедию Угрюмова «Звонок в пустую квартиру», планов не было. Работы для Бабановой не предвиделось.

Гончаров с Бабановой не был знаком, хотя в молодости бывал на репетициях «Тани» Арбузова. В своей книге «Мои театральные пристрастия» он пишет: «Разве можно забыть паузу, которая повисла, когда Таня – Бабанова появилась из комнаты умершего ребенка? Пауза длилась восемь минут! Ее держала замечательная актриса, огромный мастер, но подготовлена и выстроена она была режиссером». Он и сегодня убежден, что успехом Тани Мария Ивановна обязана Лобанову. Кто спорит, что актер без режиссера не может добиться выдающихся успехов? Но в интонации Гончарова (книга была опубликована в 1997 году) очевидно сквозила обида на то, что громкое имя великой актрисы заслонило Лобанова, любимого режиссера Гончарова.

Бабанова встретила приход Гончарова в театр приветливо, имя его она знала, было очевидно, что с его появлением у нее возродилась надежда на работу. Гончаров много говорил, что думал о ней, но все оставалось по-прежнему. Вскоре Гончаров приступил к репетициям пьесы Найденова «Дети Ванюшина». На роли стариков Ванюшиных были назначены Евгений Леонов и Нина Мамиконовна Тер-Осипян.

Из письма Бабановой к Тер-Осипян (21 июля 1968 года):

Очень рада тому, что получила роль ты. Это справедливо. Это, пожалуй, самое приятное для меня известие. Я очень боялась, что будет иначе. Сама понимаешь почему. Что касается моих дел, то я поставила давно точку и меня ничто уже не удивит. На Олби я и не рассчитывала, во-первых, со слов Тамары Лукиной (она была завлитом театра. – В.В.), а во-вторых, зная немножко стиль автора. Надоело падать в пропасть, уж лучше лежать на дне и не испытывать ужаса при падении иллюзий… Ножницы садовые привели меня в восторг. О! То, что надо дачнице, залитой дождем, который не прекращается ни на один день, и говорят, будет весь июль, в августе и сентябре обещают лето. Сумеешь ли выдержать август на даче? Впрочем, надо надеяться, еще увидимся и поговорим. Еще раз за все благодарю и крепко обнимаю. Твоя М.

Гончаров выпустил замечательный спектакль по повести Войновича «Два товарища» с Ириной Печерниковой и Евгением Карельских, потом принялся за «Ванюшиных» (он повторит этот спектакль спустя тридцать лет, что явно делать не стоило). «Дети Ванюшина» в «первом издании» имели огромный успех, это была мощная работа режиссера. Потом в театр пришла Доронина, Гончаров увлекся идеей поставить «Человека из Ламанчи» и искал пьесу для Бабановой, хотя ставить спектакль с ней не собирался.

5 сентября 1970 года она мне писала:

Мне не хотелось заражать Вас черными мыслями и чувствами. Вам своего хватает.

…О своих «делах» говорить и думать не хочу до отчаяния. Я не люблю больше театр – это такой неиссякаемый источник мучений, и мне ясно, что другого для меня не будет. Вот с этим и живу.

«Брожу ли я вдоль улиц шумных…». Это за меня сказал молодой гений, мы же – простые серые смертные – только повторяем то, что сказано больше ста лет назад, какая условная штука – время! Друзей у меня в театре нет, только А.А. Гончаров, и то относительно, весьма относительно. Каждый за себя и о себе. С этим пора давно примириться, и я это и стараюсь сделать. Одно желание – чтобы меня не трогали, не вызывали на «работу», не терзали дразнением того, что могло бы быть, но не состоится никогда. С горем жду пьесу Алешина и слабой даже не надеждой, а гораздо меньше – пьесу Туров «Виза». Якобы для «нас». Копаю землю, пью снотворное, раздражаюсь на «друзей», вот и все. Спасибо, что не забываете. Ваша М.Б.

Благодаря Гончарову началась подготовка репетиций пьесы Алешина «Куст рябины». Драматург и режиссер (на постановку был приглашен Б.А. Львов-Анохин) делали все, что просила Мария Ивановна. Суть нежелания играть в пьесе тщательно скрывалась, хотя была проста: она не любила играть старух (героине было около восьмидесяти лет). Помню, как однажды она прочла сцену из пьесы своим поэтическим голосом, что произвело на меня ошеломляющее впечатление, но при этом добавила: «Ненавижу старость, ненавижу», и я понял, что этой роли не будет никогда.

В письме к Тер-Осипян она писала (11 июля 1970 года):

Естественно и понятно всем, кто читал пьесу Алешина и знает меня, – я не могла сказать «да».

Роль старушки 80 лет «с гаком», как сказано в пьесе, – это первое препятствие и немаловажное, ибо все в пьесе, в тексте построено именно на возрасте. Да и финал – смерть – построен на нем же, так как другой сценической причины нет. Предложение «не играть возраст» – начисто отпадает, так как это было бы понято зрителем, что или актриса молодится, вопреки замыслу пьесы, – или не умеет играть. Последнее верно. И после наше свидание с Гончаровым – мы пришли к выводу – представить Алешину необходимые поправки, если он заинтересован в данном актере и режиссере Львове-Анохине (а он заинтересован). Пожелания мои и режиссера вместе с поправками будут посланы Алешину. Решение – за ним. Не стоит тратить сил на уговаривание меня, так как я лучше всех вас знаю, ЧТО меня ожидает без работы. Театру нужна современная пьеса – это мне ясно, но почему я должна идти на заведомый позор, если автор не переделает возраст и хоть немного характер – вот это меня несколько удивляет. Пьеса была предложена «Современнику» для Волчек – была отклонена. Взял Малый театр, и до сих пор она числится за ним. Это мне сказал Гончаров, которого приглашают главрежем туда. Говорит, что не пойдет. М.б., заставят? В общем – пьеса была не для меня написана и это ясно всем, кто честно и без предвзятости ее читал. Пьесу необходимо переделать теперь же, а не в течение каких-то многочасовых репетиций при исполнителях. Есть вещи, в которых даже самый тупой актер бывает уверен, и поверь, мне очень долго пришлось повозиться с пьесой, без конца ездить в Москву, встречаться с Львовым, Гончаровым, Алешиным (и это все при условии неполучения зарплаты), так что я свое гражданское отношение к делу доказала. Большего сделать я не могу, и от Алешина зависит дальнейшее.

«Дальнейшего» не было. «Куст рябины» не был поставлен ни в одном московском театре.

Между тем поиски работы продолжались. Еще до пьесы Алешина Бабанова нашла пьесу итальянского драматурга Альдо Николаи «Бабочка… бабочка» на трех человек.

Милый Виталик,

только что получила Ваше письмо и вот пишу. Действительно, «все не так просто» в жизни, да и сам боишься сложностей, а они есть, и от них никуда не спрячешься… Живу, если можно это живое слово употребить в данном случае, а по-моему, нельзя. Около трех месяцев жду «прохождения» безвредной и легкой пьески «Бабочка», теперь, наконец, оно есть, а «пыл», хоть и небольшой, угас. Такой ценой достается и так мало, что хочется собрать остатки раздавленной гордости и отказаться от всех этих благ. Что будет? И этого не знаю. Гончаров завяз с «Детьми Ванюшина». При подсчете оказалось, что эта пьеса возьмет около 9 месяцев. Выпуск только в середине мая. Таким образом, если и будут в этом сезоне репетиции, то в самый разгар лета – июнь и конец мая. Зачем это мне? Выпуск все равно в начале будущего сезона. Вот мои «дела». Настроение тупого отчаяния. Ничего не хочу, только бы не мучили, не дергали, не трогали ничем. Мне кажется, что я ничего не умею, ничего не смогу, чувствую себя плохо, много хворала, а от плохого настроения болезни вовсе не уходят… Спасибо Вам, что Вы оказались выше «уколов и обид». Я живу без Нины, с постоянной работницей и двумя собаками. Позвоните мне в любое время, и, если я буду «в порядке», мы увидимся. Сердечный привет. М.Б.

Это писалось в 1969 году, да и в прежних письмах часто упоминалось, что «по просьбе Гончарова звонила Голдобину (ответственный сотрудник Министерства культуры СССР. – В.В.), и не помогло, как видно, до сих пор нет «лита».

После очередной неудачи она вспомнила о «Круге» С. Моэма, который играла когда-то, вскоре после войны, но спектакль попал в постановление «О репертуаре драматических театров и мерах по его улучшению» (26 августа 1946 г.), и «Круг» был снят. Он шел очень недолго и имел огромный успех, ставил его забытый ныне режиссер Ф. Каверин, человек драматической судьбы. Когда-то Охлопков взял «Круг» с целью найти для Бабановой возрастной «переход». Он думал, что она сыграет леди Китти, действительно необычайно выигрышную роль, созданную для «больших актрис», но Мария Ивановна отказалась и в том старом спектакле сыграла молодую Элизабет, как всегда, мастерски, с привычным для нее успехом. Теперь, спустя четверть века, она вернулась мыслями к этой пьесе, решив сыграть леди Китти, и просила Гончарова заказать новый перевод и поставить ее. Он немедленно откликнулся и послал старый вариант пьесы в Управление культуры. Снова началось томительное ожидание.

Дорогой Виталик,

только-только заклеила конверт с письмом Вам – как принесли газету и Ваше письмо. Пришлось выбросить и написать снова. Не знаю, какими словами выразить то, что я чувствую, – Вы действительно «верный друг», верный в несчастии. Вернее, особенно в несчастии, тогда, когда познаются друзья. Бесконечно тронута, и хочется писать об этом без конца, так переполнено сердце. Дорогой дружочек, Гончаров будет добиваться разрешения, так мне передали. Ему я верю. К мысли об одноактных пьесах я никак не могу привыкнуть. Очень все стало для меня сложно. Белль – автор, конечно, «тот», но… подожду присылки американских пьес и не могу еще раз не сказать Вам слова признательности. Моэм, к сожалению, встретил холодный прием (Дубровский говорил о «Круге» в «кругах»), одна надежда на Гончарова. Или придется положиться на волю Божью (если бы на нее!)…Крепко-крепко Вас обнимаю и горячо благодарю за все. Ваша М.Б.

(«Круг» был поставлен уже после смерти Бабановой и идет по сей день, неизменно собирая полный зал. Поставила его талантливая Татьяна Ахрамкова. Премьеру играла Татьяна Васильева, а потом леди Китти стала играть Светлана Немоляева, и всякий раз, слушая текст переведенного мною «Круга», я вспоминаю Бабанову и ее муки в поисках дела.)

Недели через три она писала:

…Я надеялась, что Вы узнаете от Дубровского, что пьеса не разрешена, и поэтому еще не написала об этом… Предпринимать ничего не хочу и не буду. Выясняется, что пьеса весьма сомнительна… Стоит ли рисковать, не имея ничего при себе – ни уверенности, ни сил, ни нервов, ни желания? (И оно угасло за 8 месяцев трепки нервов.) Пусть будет – что будет, а вернее, ничего уже не будет, и с этим надо примириться, взглянув на дату паспорта. Ко всему этому я все время нездорова, наверное, на «нервной почве», потому что никто ничего не находит, а человек все равно болен. Да еще погибает от рака мой пес, и это ужасно. Такова моя жизнь, дорогой Виталик. Крепко Вас обнимаю и благодарю за все. Нина будет в Москве 28, и 29 позвоните ей. Ваша М.Б.

Долгие годы фактической безработицы привели к развитию мнительности, боязни сцены, появлению предрассудков. Мария Ивановна продолжала вести свою, отдельную от театра жизнь. По радио по-прежнему часто звучал ее голос. Передавали то «Ель» Андерсена, то его же знаменитую сказку «Оле Лукойе», то «Маленького принца» Сент-Экзюпери. Радиоработы увеличивали число восторженных почитателей актрисы в новых поколениях, а она жила в отчаянии и предчувствии неизбежного конца.

С немногими «допущенными» она то дружески сближалась, то раздражалась до ненависти, на нее старались не обижаться и, несмотря ни на что, оставались во власти бабановской магической силы. В это время у меня родилась мысль о книге, в которой была бы написана правда не только о ней, но о жизни, которую она прожила вместе со страной. В юности Мария Ивановна рано вступила в комсомол, увлекалась общественной деятельностью, была одним из первых в актерском мире депутатов Московского Совета. И только после 1937 года отошла в сторону. Узнав об аресте Мейерхольда, она замкнулась уже навсегда.

Никто и ничто не могло заставить ее подписать какую-либо бумагу против Мейерхольда или в одобрение закрытия МХАТа 2-го. В годы кампании против космополитизма она оставалась бесстрашной и твердой. Ее молчание, ее ирония по отношению к сталинскому режиму казались опасными. Тер-Осипян вспоминала, как избегала разговоров с Марией Ивановной на политические темы, чтобы не ссориться, поскольку та довольно ядовито посмеивалась над ее постоянным одобрением того, что происходило вокруг.

Еще до войны, в марте 1941 года, Мария Ивановна одна из первых в стране получила Сталинскую премию. Тогда А.К. Тарасова получила премию первой степени, а М.И. Бабанова – второй, и обе актрисы были приглашены в Кремль на вручение. Было это ночью, что-то около часа. Рассказ Бабановой о единственной встрече со Сталиным запомнился: премии вручал он сам.

Небольшой группой они шли по Красной площади, у Аллы Константиновны каблук попал в щель и застрял. Туфлю не могли сразу вытащить. Потом И.М. Москвин на ходу прибивал каблук. Они много смеялись, шутили, наконец дошли до ворот, и началась проверка документов, их проверяли множество раз по пути в зал. Долго потом стояли в зале, ждали… Дверь отворилась, и вошел Сталин. Бабанову поразила его внешность: маленький рост, рябоватое лицо и взгляд – «здесь зверства древнего еще кишат микробы», – любила она повторять ахматовские строчки…

Книгу о Бабановой написал Юрий Александрович Головашенко и прислал ей экземпляр в Москву[17] на прочтение. С Головашенко она была знакома «тысячу лет», принимала у себя, ценила его знания, а книга ей резко не понравилась. «Одни комплименты. Кому это нужно? Если писать обо мне – то всю правду о времени, в какое я жила», – раздраженно говорила она и, мучаясь, написала автору письмо с просьбой книгу не публиковать. Головашенко горько переживал эту историю, но мужественно согласился с желанием Марии Ивановны. Больше они не встречались.

Однажды я привел в дом к Бабановой Майю Туровскую – ранее они не были знакомы – в надежде, что они понравятся друг другу и Майя Иосифовна станет автором книги о ней. Выбор оказался удачным. Книга о Бабановой была написана, опубликована при ее жизни и имела большой успех, сохранив ту редакцию, в какой она легла на стол Марии Ивановне, не сразу и не легко примирившейся с откровенностью, с какой эта талантливая книга была написана.

В одну из встреч Майя Иосифовна предложила ей сыграть «Дядюшкин сон» Достоевского или «Варвары» Горького. Мысль о «Дядюшкином сне» показалась привлекательной, и вскоре М.О. Кнебель начала репетировать. «Черные мысли» были отброшены прочь, и работа закончилась успешной премьерой. Бабанова писала:

Милый Виталик,

сейчас льется дождь, топится печка, и это в разгаре лета! Приходится жить ожиданием осени, которую ненавижу. Ни о чем «хорошем» писать нет сил. Все кажется безотрадным. О театре почти ничего не знаю. Тера писала скупо, мало, как всегда… Что еще о себе? Просто ничего: радио, пасьянс, осточертевший текст пьесы (не умею учить ролей без партнеров и мизансцен, а время заставляет это делать)… Передайте дорогой Майе горячий, благодарный за все привет – вот она-то уж, наверное, не умеет скучать… Счастливые – поедете в дружественные страны, а мне остается петь старый романс «Ямщик, не гони лошадей, мне некуда больше спешить». Одурела от… сырости и «идиотизма сельской жизни». Обнимаю Вас. М.Б.

В начале 70-х Мария Ивановна приняла предложение Натальи Крымовой участвовать в передаче по телевидению. Снимали ее в театре в пустом зале. Крымова ей нравилась все больше и больше и теперь часто бывала у нее дома. Кажется, и Анатолий Васильевич Эфрос прикоснулся к работе над телевизионной передачей «Бабанова». Но прошла эта передача только один раз. В вечер ее показа Мария Ивановна гуляла с собакой по Москве, себя видеть не хотела, да и телевизора у нее в доме не было.

Успех у передачи оказался небывалый, в «Правде» сразу появилась хвалебная рецензия. Наталья Анатольевна уговорила Марию Ивановну прийти к ней в гости, когда соберется съемочная группа: всем хотелось поближе познакомиться с Бабановой. Мария Ивановна не бывала в гостях уже много лет, ей это было трудно, но она согласилась. Вечер выдался шумный, демократичный, кто-то из чуть подвыпивших стал ее звать на «ты». Она веселилась, хотя потом, на улице, я увидел, какая она усталая и раздраженная.

Саму передачу она посмотрела недели через две. Крымова отвезла ее на телевидение. Ничто так не выводило ее из себя, как собственное старое лицо. Она не могла себя видеть. Бабанова просила не снимать ее крупным планом, не делать ее портретов. Крымова отнеслась к этому легко, не придав просьбе серьезного значения. Просьба Бабановой выполнена не была. Увидев себя на экране, Мария Ивановна помрачнела, подбородок у нее стал каменный.

Впоследствии она рассказывала, как они доехали до дому, не сказав друг другу в машине ни единого слова. Только у подъезда обернулась к Крымовой и произнесла: «Что я вам дурного сделала?» И вышла. В тот же день она сделала то, чего не делала никогда: позвонила Лапину и просила передачу больше не показывать.

Когда в 1990 году я делал передачу о Бабановой – это был мой первый выход в эфир, я узнал, что запись крымовской передачи уничтожена, по распоряжению Лапина ее смыли… Долго еще Мария Ивановна не могла смириться, что не вняли ее просьбе, и продолжала бушевать… Теперь она сознавала, что «время перехода» упущено и то, что она обрела, играя Софью в горьковских «Зыковых», театр так и не поддержал, а кроме театра, в сущности, ничто не занимало ее.

Она всегда говорила, что в молодости ей было даже неловко получать зарплату: «За что? За удовольствие, какое сам получаешь? Ведь это игра!» Зарплату за нее получала Тер-Осипян по старой привычке, даже теперь, когда она редко-редко выходила на сцену, играя небольшую роль матери в пьесе А. Салынского «Мария». То был первый выход на сцену при Гончарове в его спектакле после долгой паузы. Гончаров был ею недоволен, за глаза шумел, ей тут же все передавали. Все это не улучшало отношений с ним.

Премьера прошла с успехом, Бабанову ждали, все были рады, что она на сцене.

Потом выдвигали исполнителей главных ролей на соискание Государственной премии РСФСР имени Станиславского. Театр, т. е. Гончаров, не включил ее в список, и она отнеслась к этому как к естественному ходу событий. «Один выход, одна сцена», – говорила она.

Но однажды вечером позвонил Салынский и первым поздравил ее с Государственной премией.

– Афанасий Дмитриевич очень деликатный человек, у него радость, и он решил поделиться со мной, что наш спектакль получил премию, – сказала она мне по телефону, явно в недоумении.

Однако оказалось, что в театр приезжал Комитет по Государственным премиям и М.А. Ульянов, узнав, что Бабанову не выдвинули, настоял на включении ее в список лауреатов. «Бабанова есть Бабанова», – говорил он, так ей передали. Не столько награда, сколько отношение Ульянова долго еще согревало ее, она хотела ему написать, не решилась, посчитала, что выйдет неловко, но не забывала об этом никогда…

До войны она обычно играла двадцать шесть спектаклей в месяц, практически каждый день: Таня, Диана, Лариса, Джульетта. В ее коробках сохранились старые программки 1940 и 1941 годов. «Как вы выдерживали?» – спрашивали ее. «Работала», – коротко отвечала Мария Ивановна.

В ее удивительно красивой квартире было по-прежнему тихо, только иногда звучало радио, которое она любила слушать. Театр превратился в источник терзаний и мук. Ее не успокаивало, что иногда звонила Раневская и горько жаловалась на безработицу. Убедить ее в том, что «это естественно», было невозможно. Перед началом очередного сезона она писала: «Осталось 12 дней до теперь уже нежеланного театра, и я в тоске невыразимой. Не то чтобы меня искалечили, нет, но принять чей-то взгляд сожаления и сочувствия для меня всегда – острый нож. Предпочитаю страдать в одиночестве».

Мария Ивановна по-прежнему много и усердно работала на радио, играла «Дядюшкин сон» и следила за всем, что происходило вокруг.

«Бабанова оставалась легендой, но время ее как будто удалилось, осталось за перевалом истории. Та же участь со временем постигла и театр Охлопкова с его громоздкой романтикой. Это заметно издали, но об этом с трудом думает живой, полный сил и таланта человек. Мария Ивановна с ее обостренным чувством истории и трезвостью взгляда, как ни странно, об этом думала», – писала в своей книге о Бабановой М. Туровская.

Однажды я принес ей пьесу Теннесси Уильямса «Сладкоголосая птица юности». Мне казалось, что роль Принцессы Космонополис создана для нее.

– Вы не правы, – ответила мне Мария Ивановна, – вас увлекла мысль о совпадении темы с какой-то стороной моей жизни. Уильямс – замечательный, но особенный драматург. Он пишет бисером, а играется чаще всего грубо, но дело даже не в этом. Во-первых, я стара и уже не способна сыграть на сцене «зов плоти», а сыграть надо прежде всего эротический слой, без этого нет Уильямса, а я этого не умею, да и поздно. А во-вторых, – добавила она после паузы, – кто будет играть Чанса? Красавца жиголо в театре не найти: или «дворники», или «облако в штанах».

Она решительно отказалась.

Нина Берновская, жившая в тот период в доме, стала нападать на меня: как я посмел принести эту пьесу Марии Ивановне, тем более что перевод несовершенный! Я переводил вместе с А. Дорошевичем, большим знатоком английского языка. Берновская тогда уже настойчиво «отгоняла» от дома и меня, и Нину Мамиконовну. Дело дошло до того, что она настроила Марию Ивановну выбросить вообще мое имя из книги. Майя Туровская на это не пошла, только убрала фразу «верный рыцарь Бабановой», о чем я узнал значительно позже, когда Туровская передала мне копию рукописи своей книги (она и сейчас хранится у меня). Мария Ивановна уже была в полной зависимости от Берновской и молчала.

Спустя годы, услышав по радио запись мхатовского спектакля с А.И. Степановой в роли Принцессы, она заволновалась. Позвонила мне по телефону, восхищалась пьесой, ее текстом, приговаривая: «Как я могла с ней разлучиться?!» Чувствовалось, что она в смятении. Опять что-то пропустила, прозевала, а время ушло. Уильямса она так и не сыграла.

Помню, она увлеклась пьесой Ж. Кокто «Ужасные родители», переговаривалась с Л.П. Сухаревской, делилась планами. Однажды мы ездили к Л. Зониной, переводчице пьесы, умному и на редкость благородному человеку. Для Марии Ивановны всякий «выезд» становился событием. Тут было все наоборот. В квартире на улице Руставели за чайным столом сидели Л. Зонина, ее матушка, Виктория Львовна, С. Великовский, знаток французской литературы и истории. Шел разговор, неравнодушный, полный юмора и той легкости, которая возникает, когда людей связывают какие-то тайные нити. Марии Ивановне стало явно хорошо на душе, и потом, возвращаясь домой, она еще долго находилась во власти этого вечера.

– Нет, нельзя жить в уединении, – молвила она.

Но выйти из уединения уже не могла.

23 августа 1976 г.

Милый Виталик,

Вы сами виноваты в том, что я не ответила на Ваше первое письмо, ведь у меня не было Вашего нового адреса. Не знаю, застану ли я Вас теперь, но на всякий случай пишу. Вы знаете, какое лето было в Москве – его просто не было. Кроме этого «подарка» я имела два чудовищных приступа холецистита, на это ушло около двух недель – расплата за чрезмерную трату сил за часть зимы и весну. Далее, из-за холода – воспаление тройничного нерва, не говоря уже об общем настроении: на какой сосне повеситься. Из-за невыпуска пьесы Салынского мне не удалось перейти на сцену (из-за отсутствия режиссеров предпочла попробовать сама). Но пришлось в корне менять оформление, и музыку, и костюмы, естественно, и я перерасходовала свои силы. Не знаю, что будет, так как Арбузов требует спектакля, а здоровье требует отдыха, который не состоялся. Вот и все мои «дела»…Я очень по Вас соскучилась, поверьте. Никого не вижу и никому не хочу показываться, очень «небогато» выгляжу. Пишу, как безграмотная домработница, это результаты «нервов», как, впрочем, всегда Вам было известно. Обнимаю Вас и надеюсь, что Ваша жизнь получше моей, и намного. Это нормально.

Дело в том, что Алексей Николаевич Арбузов давно написал для нее пьесу – «Старомодная комедия». Но все не клеилось: ни роль, ни декорации, ни костюмы. В сущности, не было и режиссера. Какой-то юноша-практикант «вел» репетиции. Пьеса казалась Марии Ивановне многословной, она начала ее «кромсать», Арбузов злился, написал письмо в театр, поскольку сам был бессилен уговорить ее не делать этого. Пьеса была уже сыграна в театре Л. Сухаревской и Б. Тениным с огромным успехом, и впервые в жизни Мария Ивановна должна была выступить во втором составе. Роль не получилась, думается, она просто опоздала к ней. Сыграла она спектакль три раза, и это был, что называется, «провал», врагу не пожелаешь его пережить. Зритель устраивал ей овации, Гончаров понимал, что это неудача, но предотвратить ее не решился. Короче – лучше это не вспоминать. Вскоре Мария Ивановна вместе с В.Я. Самойловым, актером театра, записала «Старомодную комедию» на радио, и оказалось, что это одна из лучших ее работ. Чудо бабановского искусства вновь проступило в радиоспектакле, и песенка из «Старомодной комедии» принадлежит к числу ее уникальных созданий.

Арбузова она любила и, когда встречалась с ним, светлела лицом. Как-то я вытащил ее на просмотр в крохотный зал редакции журнала «Искусство кино», там мы встретили Арбузова, он кинулся к Марии Ивановне, был ласков, нежен – с ним была связана одна из лучших страниц ее творческой жизни, а для него она была идеалом. Размолвка на «Старомодной комедии» мало что изменила. Последние годы они редко виделись. Не забыть мне лицо Арбузова на похоронах Марии Ивановны, оно было смято горечью: кажется, это был первый случай, что Алексей Николаевич пришел на похороны.

Шла новая жизнь, совсем непохожая на ту, в какой Мария Ивановна прожила большую часть своей. Теперь М. Терехова снималась в киноленте «Собака на сене», и Ф.Г. Раневская просила Марию Ивановну поговорить с ней о роли. Эфрос делал на телевидении «Таню», и Ольга Яковлева возникла на экране в белой меховой шапочке, похожей на ту, которую надевала Бабанова на сцене. В Москве появились первые видеомагнитофоны, а у нее так и не было телевизора.

19 июня 1979 г.

Милый Виталик,

по совету людей, которые были у нас вчера, я решила не покупать вообще сюда на дачу большой телевизор, даже подержанный. Его обязательно «уведут» зимой, кроме того, наша собачья сырость сделает свое злое дело. Тащить в Москву мне некуда, да и пока я не в «пансионате», воздержусь от излишней траты энергии… Ваша М.Б.

В Театре Маяковского она больше не бывала, последний раз ее привезут сюда в гробу в день гражданской панихиды. До конца жизни оставалось еще четыре года…

У меня возникла мысль убедить Олега Ефремова поставить пьесу Олби «Все кончено» и пригласить Марию Ивановну на главную роль. Идея ему очень понравилась. Года два тянулись поиски режиссера. Я умолял Ефремова позвонить Бабановой, сказать, что все в конце концов будет. Он отвечал: «Подожди. Мне пока не с чем ей звонить». Дело прошлое, я никогда не говорил об этом прежде, но впоследствии был очень уязвлен, что Мария Ивановна не оценила все мои усилия. Берновская, как обычно, плела свою интригу. В своей книге она написала насквозь лживые страницы об истории с постановкой «Все кончено».

МХАТ очень долго искал режиссера, заказывал новый перевод. Вначале было решено, что пьесу будет ставить В. Салюк. По его просьбе я читал пьесу на труппе в большом репетиционном зале во МХАТе (до его разделения) на Тверском бульваре. Народу собралось мало. Отсутствие сердечной авторской интонации отпугивало актеров, да и все знали, что пьеса берется для Бабановой и Степановой. Интерес в труппе увял. Все время что-то откладывалось. Мария Ивановна уже и не верила в то, что это может произойти. Наконец ей позвонил Ефремов и сообщил, что пьесу будет ставить Л. Толмачева, актриса театра «Современник».

Бабанова переступила порог МХАТа со страхом и сомнением. По инициативе Л.И. Эрмана, заместителя директора МХАТа, на первую репетицию за ней заехали А.И. Степанова и он. «Совсем другая культура», – растроганно говорила она.

Работала она трудно. Л. Толмачева оказывала ей особое внимание, поддерживая Марию Ивановну в ее поисках. Премьера состоялась 30 декабря 1979 года. Потом был юбилей (единственный в жизни) на сцене МХАТа.

Последний раз мы встретились на этом вечере, за кулисами. Стараниями очень заботившегося о ней Л.И. Эрмана в фойе филиала на улице Москвина после спектакля были накрыты столы. Народу было немного: исполнители «Все кончено», актрисы, пришедшие поздравить Марию Ивановну: Демидова, Доронина, Яковлева, члены «делегации» из Театра имени Маяковского, выходившие на сцену с поздравлениями. Возглавляла эту группу Татьяна Доронина. Было весело и шумно, лицо Марии Ивановны освещало серьезное любопытство.

– Вот и «все кончено», – шепнула она мне и грустно улыбнулась.

– Скажите что-нибудь, – подсказывал любимый ею в последние годы Леничка (так она звала Л.И. Эрмана, ныне директора «Современника»).

– Нас приучили молчать, – ответила она, но покорно, слушаясь его, взяла слово.

Вспоминала забавные эпизоды театральной жизни, шутила, острила, потом очень серьезно говорила о Мейерхольде, Попове, Алексее Диком. «Пирушка» кончилась поздно, начали расходиться, хотя всем почему-то не хотелось расставаться друг с другом. Больше я ее не видел.