Мы с Марни наблюдали через кухонное окно за лесорубами. Они перетаскивали на нужное место сосновые стволы, укладывали их на металлические платформы или устанавливали торчком, помечали мелом, где рубить. Потом достали свои топоры – серебристые лезвия отражали свет, как зеркала. Марни сказала:

– Вот тот парень слева чуть не обошел Роба на соревнованиях в прошлом месяце. Роб выигрывает каждый год, и никто ничего другого даже не ждал, и тут на фестиваль заявляется этот новичок, который больше чем на десять лет его моложе, и почти побеждает. Чертов Итан Маккей – вот как называет его Роб. Можешь себе представить? Вдруг Роб вернулся бы без Золотого топора и денежного приза? На самом деле лучше не надо, не будем даже представлять. Роб теперь ведет себя очень достойно. Подсказывает сопернику, что лучше сделать, чтобы выиграть командное соревнование, но на самом деле хочет попасть в сборную Южного острова. Думает, что станет зарабатывать большие деньги, если доберется до Штатов… ага, как быстро у него вышло. Похоже, он побил собственный рекорд. А вон тот парень с большим шрамом на подбородке, видишь? Который сейчас рубит вертикально стоящее бревно? Роб не любит, когда я с ним разговариваю, потому что он холостой. Можно подумать, я стала бы во что-то такое ввязываться. Только посмотри на них, как они вглядываются в древесину, чтобы понять, как лучше бить. Это серьезное занятие, Тама. Серьезное мужское занятие. Но при этом еще и отдушина, правда же? До тех пор, пока Роб этим увлечен… – Она прервалась, улыбнулась Робу через стекло. Взяла чайник.

Я едва мог поверить, как быстро лесорубы расправлялись с соснами. Все они были на подъеме. Они становились возле бревен и наносили удары топором сбоку; они становились прямо на бревна и рубили сверху вниз, чуть ли не у себя между ног. Они набрасывались на стволы с пилами. Такими острозубыми стальными штуками, да так, что только древесная пыль летела.

– Странно, – сказала Марни, – что сперва ты видишь удар топора, а его звук доносится только через долю секунды. И знаешь, что так и будет, но все равно не можешь до конца в это поверить.

Когда мужчины угомонились, я выбрался на задний двор. Его усеивали щепки и разрубленные поленья, которые лежали там, где упали. Я не мог смотреть на это, хотя пахло тут домом.

– По-моему, у нас есть шанс, – сказал Роб, и остальные лесорубы согласились: работают они слаженно, команда у них сплоченная. Сам Роб на пике формы, всякий мог это видеть. Чем он плох для Австралии? Или для Америки?

Когда его товарищи ушли, Роб попросил Марни взглянуть на его тренировочный топор и сказать, все ли с ним в порядке, нет ли каких-то огрехов. Нет, сказала Марни, на ее взгляд, топор выглядит хорошо, просто прекрасно. Все так, сказал Роб, но ты проведи точильным камнем по лезвию… чувствуешь? Выпуклость? Да, сказала она, теперь чувствую. Роб стал рассказывать, как попал по сучку и лезвие подкачало. Сперва он взялся за напильник, потом – за точильный камень, чтобы снять искрошившуюся кромку, и похожие на стружку крохотные металлические опилки осели на его одежде и коже. В тот вечер перед детективным сериалом про красивых мертвых женщин с уликами под ногтями и листьями в глотках Роб плашмя водил лезвием туда-сюда по ладони, чтобы удалить последние металлические крошки, легонько, осторожно, пока не справился с этим делом. А потом, чтобы проверить, насколько топор острый, провел им по тыльной стороне руки, срезая тонкие светлые волоски.

Марни помахала Робу вслед, когда он уехал в своей черной, как жук, машине на чемпионат Южного острова.

– Мы будем одни целую неделю, Тама, – сказала она. – Только ты и я.

Пока не было Роба, я ночевал в главной спальне, будто мы с Марни женаты, но это надо скрывать. И ни за что не проговориться. Когда я устроился на месте Роба, Марни сделала на стене птицу-тень. Она шевелила пальцами, и птица-тень махала крыльями; она сгибала большой палец, и птица-тень наклоняла головку. Потом Марни спела мне колыбельную про ветер в верхушках деревьев, и я уснул.

Едва услышав голос Роба, который несся из телефона Марни, я понял – он недоволен.

– У тебя расстроенный вид, – сказала Марни, глядя в экран, как в зеркало.

– Мы проиграли.

– Как жаль! Какое место вы заняли?

– Второе.

– Это не называется проиграть.

– Очень даже называется, и виноват в этом я. Мы выступили ужасно. Теперь меня уж точно не возьмут в команду Южного острова.

– Я слушаю, не пойдет ли дождь, – сказал я. Просто не смог сдержаться.

Марни посмотрела на меня, и я замолчал.

– Кто там у тебя?

– Только Тама.

– Покажи.

– Роб…

– Покажи мне.

Марни повернула ко мне телефон – я как раз теребил тесьму на диване в гостиной – и там было лицо Роба, маленькое, как ладонь руки. Подходящий размер. Я посмотрел на него левым глазом, посмотрел на него правым глазом и сказал:

– Можно подумать, я стала бы во что-то такое ввязываться.

– А все херов тополь, – сказал Роб. – Он засасывает ил в свою сердцевину. Топор об него тупится. С сосной совсем другая история была бы.

– Значит, Америка больше не вариант?

– Она никогда не была вариантом на самом-то деле.

– Сочувствую.

– Да, деньги лишними не бывают.

– Но среди местных лесорубов ты по-прежнему король, – заметила Марни, – этого у тебя не отнимешь.

– Ты чертовски права, – ответил он.

На следующий день я издал тот же звук, что и телефон Марни, и она подбежала ответить, а потом нахмурилась на экран.

– Алло! – сказал я.

– Алло, – улыбнулась мне она.

Роб с собаками не оставили стадо на ночь в горах, а перегнали на крытый скотный двор, чтобы все было готово для следующего дня. Овцы нарезали круги по двору, носились, как облака, и из своей кровати я слышал, как они часами блеют, тоскуя по знакомым открытым просторам. Это блеянье далеко разносилось в холодном стоячем воздухе. Еще я услышал, как по крыше крадется опоссум, и сперва думал, что это Роб точит где-то поблизости напильником свой топор, но потом распознал сиплое дыхание зверя. Утром Роб принялся загонять овец в стригальню, затхлую, пропитанную запахом мускуса, наполовину сползшую по крутому склону холма. Животные поднимались туда и оказывались в тесном пространстве, по которому могли двигаться только вперед. Подбородок Со Шрамом явился помочь Робу, и они затаскивали в стригальню овцу за овцой, чтобы удалить им шерсть с задней части туловища (так их готовят к спариванию). Я наблюдал, как Роб зажимал каждое животное между колен, фиксируя ему шею и вдавливая кулак в бедро. Жужжали машинки для бритья, а Марни ловко и аккуратно, чтобы не мешать, сметала грязную шерсть метелкой.

– Счастливчик ты, – сказал Подбородок Со Шрамом. – Где бы мне такую найти?

– Точно не здесь, приятель, здесь тебе ни хрена не светит, – ответил Роб.

Со стропил я видел, как он перевернул овцу, зажал между колен, обрил, вытолкал в двери и схватил следующую. Каждые несколько минут он останавливался вытереть лицо рваным синим полотенцем, которое висело на гвоздике, а когда овцы закончились, Роб и Подбородок Со Шрамом уселись выпивать на свежем воздухе: у входа в стригальню стоял продавленный диван, там они и устроились. Говорили про то, как бороться с паразитами; про ягнят, которые пойдут на убой, про огороженные пастбища, где стадо держат во время засухи, про то, во сколько обходится забой скота, и про случаи, когда овцы гибнут в тесноте от удушья. Ждали дождя, но он так и не начался.

Однажды на нашу подъездную дорожку свернул грузовик. Хрустя гравием, он въехал во двор, оттуда выпрыгнул мужчина и пожал руку Робу. Потом он задним ходом подогнал грузовик к погрузочной рампе, а Роб вместе с собаками стали загонять туда ягнят со двора, но осторожно-осторожно, стараясь не поранить их – чтобы не повредить мясо.

– Ночка, правей! – орал Роб. – Сидеть! Голос! Вот так, хорошо! Ко мне!

Ягнята трусили по рампе, один за другим, и у каждого на голове была синяя размазанная метка, которая означала, что Роб выбрал этого ягненка на убой.

А потом грузовик уехал, и из зазоров в его бортах торчали клочья белой шерсти.

Стих звук мотора.

Ягнятам нельзя было заходить в кузов. Нельзя было доверять Робу.

Когда погода стала прохладней, Роб начал разжигать в камине огонь и кормить его полешками, которые наколол своим топором. Они горели за решеткой, посвистывая и шипя, и плевались искрами, которые были краснее, чем глаза моего отца, а я лежал брюшком к пламени, потом – спинкой к пламени, и Роб сказал:

– Смотри-ка, он вертится, чтобы равномерно прожариться. Как шашлык, который сам себя готовит.

Марни тоже как-то попыталась затопить камин, но, по словам Роба, все сделала неправильно: не потрудилась скрутить бумажку для растопки, не разложила как следует шишки, да и щепки нужно было поставить крест-накрест, шалашиком. И дырочек для воздуха не оставила.

– Что бы ты без меня делала? – спросил Роб.

– Замерзла бы насмерть, – ответила Марни.

Робу разрешалось жечь камин внутри дома, но не разрешалось жечь сигареты, потому что курение убивает. Так уж заведено в домах. Если Робу хотелось покурить, он шел на заднее крыльцо, или в свой черный, как жук, автомобиль, или в птичник с курами медного цвета, которые даже петь не умеют. Иногда он удалялся за зловонную яму, о которой рассказывал мне отец и куда сбрасывали всю мертвечину, оставляя гнить. Роб бросал туда даже собственных собак, которые не справлялись с работой. Я заглянул туда всего один раз и зарекся: вздувшаяся овца, куриная голова. Но в основном Роб ходил курить в стригальню, садился на продавленный диван и смотрел на холмы в ожидании дождя, и если тот не начинался, то пил, а если еле-еле накрапывал, напивался в хлам.

Когда приезжала мать Марни, она всегда курила с ним на крыльце.

– Ты ужасно на меня влияешь, Роб, – как-то сказала она. – Я ведь много лет как бросила.

– Мама, тебя никто не заставляет курить, – возразила Марни.

– Но как ему откажешь? Ты только посмотри на этого мужчину!

– Дать тебе огонька, Барбара? – спросил Роб, щелкая зажигалкой, и Барбара затянулась даже прежде, чем они успели выйти за дверь.

Когда они вернулись, от них несло табачным дымом.

– Пахнет чем-то вкусным, – сказала Барбара.

– Пастушьим пирогом, – сказала Марни.

– Может, останешься, поешь с нами?

– Такое впечатление, будто ты хочешь меня раскормить.

– Кусочек-другой тебе не повредит. Так я ставлю для тебя тарелку?

– Ну, раз ты настаиваешь…

Роб блистал шутками, байками и прекрасными манерами.

– Я вас сейчас насмешу, – сказал он. – Как-то раз, когда во время школьных каникул мы поехали погостить к моему дяде на Западное побережье…

– Вряд ли мама захочет слушать эту историю, – проговорила Марни. – Я вот точно не захочу.

– Я вот точно не захочу, – повторил я, теребя тесьму дивана и ожидая, когда Марни улыбнется и назовет меня хорошим мальчиком, самым умным мальчиком.

– Раз так, ты просто должен мне ее рассказать, – сказала Барбара, и Роб снова заговорил:

– Как-то раз во время школьных каникул в гостях у моего дяди на Западном побережье мы с братьями отправились исследовать его ферму. Там совсем другие края, все не так, как дома; мы прихватили дядино пневматическое ружье, постреляли в кроликов, поиздавали разные воинственные кличи. А когда углубились в заросли кустарника, наткнулись на гигантскую дыру в земле. Она так неожиданно появилась, что я чуть туда не упал, но Адам схватил меня, а Лачи схватил Адама, и мы на самом краешке затормозили. Потом кинули туда несколько камешков, но не услышали, как они ударились о дно, поэтому набрали камней побольше, булыжников, тоже побросали туда и снова ничего не услышали. Лачи сказал, может, там нет дна и они будут падать вечно. Мы стали озираться по сторонам, и Лачи нашел громадное бревно. Правда, Адам думает, что это была его находка, но я точно не помню, кто из них прав, да и неважно это. Мы подтащили бревно к дыре – пришлось сесть на корточки, обхватить его снизу, я даже помню, как ногти в гниль впились, и нам удавалось за раз сделать всего несколько шагов. Но потихоньку удалось доволочь бревно до края, вначале его конец завис в воздухе, потом мы поднатужились, подтолкнули, оно полетело вниз и исчезло. Мы стали слушать и вначале ничего не услышали, а потом вдруг раздается такое «звяк-звяк-звяк» такое, потом крик жуткий, и кто-то ломится прямо на нас через кусты. Лачи попытался поднять пневмашку, но у него руки слишком тряслись. И тут из кустов вылетает козел, его за собой цепь тянет, а конец цепи как раз к нашему бревну приделан. В общем, этот козел с выпученными желтыми глазами проносится мимо нас и исчезает в яме.

Барбара так хохотала, что даже прослезилась.

– Ох! Ох господи боже! Я такого не ожидала!

– Козел тоже не ожидал, – сказал Роб.

– Прекрати! Прекрати! – покатывалась Барбара. – Дай хоть дух перевести. – Она уверяла, что не в себе, но это, конечно, было неправдой.

– Ужасная история, – сказала Марни и поежилась. – Страшно представить, как тебя поглощает земля.

– Это же всего лишь козел, – возразила Барбара.

– Тут тоже надо держать ухо востро, – сказал Роб. – Мой отец как-то лишился дюжины овец, они в шахту свалились. Помню, когда был маленький, мама спускала меня на веревке, чтобы я золото в старых рудниках искал.

– Поневоле задумаешься, что там еще осталось, – проговорила Барбара. – Может, у вас под ногами целое состояние.

– В наши дни никакого золота тут нет, – сказала Марни.