Затерянная долина
Солнце медленно опускалось за далекие, изломанные скалистые утесы, швырнув в небо последнюю багровую вспышку, словно прощальный крик, когда белый зуб горы Херьёхогмен погасил последние лучи над Альвросдейлом. Над вечерним простором разнёсся звучный гул медного колокола. Оставив танцы на льду, молодые люди, смеясь и переговариваясь, небольшими группами потянулись вверх по тропе к Залу Собраний. Их яркие одежды пестрыми пятнами выделялись на фоне ослепительного снега в северных сумерках, которые здесь часто кажутся продолжением дня.
У входа в Зал они прощались — не без грусти, ибо для многих это прощание было последним. Одни вошли внутрь, другие направились дальше по тропе к ряду домов. Те, кто вошел в Зал, сразу становились серьезными, хотя еще мгновение назад на их лицах играли улыбки. И всё же это было славное собрание — где-то трижды по двадцать человек, и все в расцвете юности.
Внутри Зала виднелись скамьи, большой очаг у одной стены, а у противоположной — полуистлевшие останки тех Машин, что были последними реликвиями древних времён. В центре зала располагался помост с местами для старейшин Альвроса, и на самом видном месте сидел престарелый, но отнюдь не дряхлый мужчина. Сильный, суровый, седовласый, он носил на руке серебряную ленту власти, а в руке держал маленькую блестящую Машину круглой формы с белым циферблатом, на котором чернели двенадцать символов. Когда юноши и девушки заняли свои места, он что-то провернул в Машине, и она издала резкий, пронзительный звон. Воцарилась тишина, и старик поднялся, собираясь говорить.
— Друзья мои, — сказал он, — завтра вы покинете Альвросдейл. Ваши лыжи уже готовы, а крылья для полетов ждут снаружи. Мы собрались ныне в этом Зале Собраний, некогда именовавшимся Домом Энергии, дабы я, по обычаю нашего народа, поведал вам историю последних Англесков и рассказал о тех опасностях, что подстерегают впереди. Некоторые из вас — дай бог, чтобы таких было немного! — будут подхвачены коварными ветрами и брошены на Южную гору, где и погибнут. Иные могут попасть во власть Демона Энергии, которому поклонялись Англески. Кто-то найдет зеленые поля и процветание, встретившись с теми из наших, кто ушел раньше… Но найдутся среди вас и те, кто захочет вернуться. Им я говорю сейчас — оставайтесь! Здесь вам будет лучше. И я не продолжу свой рассказ, пока не спрошу: есть ли среди вас те, кто предпочтет жизнь в этой тихой долине внешнему миру с его Энергией, его горами и его живыми мертвецами?
Он сделал паузу, и краткий миг никто не шевелился. Затем одна из девушек поднялась; рыдая, она накинула шаль на лицо и объявила, что останется жить и умрет в Альвросдейле. Вслед за ней вышел и юноша, ее избранник. Когда дверь Зала с грохотом захлопнулась за ними, остальные подсели ближе и затаили дыхание, внимая голосу старца.
— Ныне уже не осталось в живых никого, — произнёс он, — кто помнил бы Хала Хальстрёма в его ранние годы. Но я даю вам слово, что я был таким же пылким юнцом, как и любой из вас. Я был лёгок на подъём и весел и смаковал вкус грядущих приключений, словно драгоценное вино. В те времена, которые по древнему счету именовались 4050 годом нашей эры, еще жили легенды о владыках прошлого и о том, как Демон Энергии гнал их по небесам, над водами и под землёй. Но это были лишь запылившиеся предания тех, кто рассказывает истории, не понимая их смысла.
Даже этот Зал Собраний считался обиталищем Демона Энергии, местом столь проклятым, что никто не смел к нему приблизиться. Верили, что это тот самый Демон обрушил Южную гору на горловину нашей долины в незапамятные века, отрезав нас от остального мира. Теперь мы знаем, что это не так; но тогда люди думали иначе.
В те дни слышал я также предания, дошедшие от отцов моих отцов, о том что, будто бы, когда Южная гора преградила путь в долину, Англески посылали своих людей по воздуху, дабы доставить нам то одно, то другое. Подобные сказки считались верхом безумия. И что же? Ныне мы сами летаем по небу, пусть и не так, как Англески, и без помощи их Демона Силы.
Рассказывали и о великолепии селений Англесков: как громоздили они камень на камень, воздвигая подобные горам жилища, где ночь сияла ярче дня благодаря солнцам собственного их изготовления; как враждовали они и разили друг друга издалека громовыми стрелами; как голоса давно умерших людей вещали им из Машин, а голоса тех, кто далеко, доносились до них сквозь облака.
Бабьи сказки! Но я был молод, а юность вечно стремится испытать истину и ложь оселком опыта — ровно так же, как готовитесь сделать вы… Тот же, кто достиг моих лет, не ищет более ни правды, ни красоты, но жаждет лишь покоя.
Тут один из старейшин коснулся руки старика; тот огляделся и, словно очнувшись и вспомнив, на чем прервал нить повествования, повёл речь снова.
Жажда странствий
Однажды весной, когда я пас стадо у самого обрыва, где Остер Далальвен низвергается в поток, уходящий под Южную гору, мною овладело великое желание увидеть те жилища, где люди живут среди света и музыки.
И, поддавшись этому порыву, я, не медля ни минуты, закинул за плечо колчан, взял в руку посох и отправился к Южной горе, сделав большой крюк на восток, чтобы миновать этот самый Дом Энергии.
В те времена немногие в Альвросдейле и уж точно никто за его пределами не могли сравниться со мной в искусстве скалолазанья. Но мне потребовалось всё моё мастерство, ибо чем дальше я шел, тем неприступнее становились склоны Южной горы, распадаясь на груды камней и острые, точно кинжалы, пики. Всё утро я карабкался по каменистым осыпям, не раз раздирая одежду и собственную кожу; в полдень я сделал привал и пообедал, хотя и скудно, хлебом и сыром, захваченными с собой. Воды не было вовсе, как не видел я ни деревца, ни малейшего признака жизни. Южная гора — это обширная каменная пустошь, суровая и безлюдная, не смягченная временем, как наши вершины Киля.
Но сердце моё всё ещё было полно отваги, и после полуденной трапезы я снова принялся за восхождение. Путь становился всё труднее; трижды я был на волосок от смерти, когда выступ, на котором я стоял, обрывался в отвесную пропасть, не оставляя места для отступления. Одиночество этих мест тоже тяготило мой дух, ибо за весь день я не встретил ни единого живого существа — я, привыкший к доброму Альвросдейлу, где звон коровьих колокольчиков не смолкает ни на миг. Ночь застала меня чуть ниже той черты, где снега укрывают изломанные пики гор.
Наутро, возобновив путь, я увидел, что вершина всё так же возвышается далеко впереди. Теперь я не смел повернуть назад, страшась камнепадов и лавин. Весь день я мерил шагами снега. Ближе к вечеру я набрел на ледник, несколько облегчивший мой путь, однако двигаться по нему приходилось с величайшей осторожностью: ледяное сердце горы прорезали огромные трещины, уходящие вглубь на мили. Зачастую они были так искусно скрыты, что обнаруживались лишь тогда, когда я протыкал снежный наст своим посохом. Той ночью я сложил себе укрытие из ледяных глыб с подветренной стороны скалы и заночевал — голодный и продрогший до костей.
Я проснулся таким окоченевшим, что третий день восхождения едва не стал для меня последним. Поднялась буря и скрыла вершину горы; я ослабел от холода, раны на руках жгло ледяным ветром, а чувство голода превратилась в невыносимую, гложущую боль. Ледник закончился, и мне снова пришлось карабкаться среди скал — скал, покрытых ледяной коркой.
Ветер завывал вокруг меня в расщелинах; буря застила солнце, лишив меня всякого чувства времени, и я знал: если следующая ночь застанет меня на этом бесплодном пике, все ночи и дни для меня закончатся навсегда. И всё же я продолжал идти! Наконец я уперся в стену обледенелого камня, взмывавшую отвесно предо мной; ни справа, ни слева прохода не находилось, и я замер, готовый рухнуть в полном отчаянии. Но пока я стоял, в серой круговерти снега мелькнула черная тень: огромный беркут, несомый крыльями ветра, пронесся мимо, внезапно заложил вираж влево и там, на самой границе видимости, скрылся за скальным выступом.
Я принял это за доброе знамение и двинулся вдоль стены туда, где исчезла птица. И в самом деле — там открылась узкая расселина в скале, которую иначе было бы не разглядеть. Я бросился в неё, спотыкаясь и скользя по осыпающимся камням, но упрямо карабкаясь вверх; и через несколько минут я достиг края стены, а с ним — и самого гребня горы!
Старец умолк, и по залу прокатилась лёгкая волна движения: слушатели, не смевшие пошевелиться во время его рассказа, меняли позы, стряхивая оцепенение. Он огляделся вокруг с таким видом, будто не желал верить, что не проживает вновь те героические дни своего похода. Затем он заговорил снова:
— Вряд ли кто-то из вас, какими бы искусными скалолазами вы ни были, повторит мой путь; ибо ныне у нас есть крылья, и мы, подражая ворону, можем парить над этой гибельной твердыней сколь угодно долго. Но если, решив испытать свою смелость, вы захотите рискнуть — я заклинаю вас: не делайте этого! Я убежден, что только благодаря милости величайших богов и показавшего мне путь беркута я остался невредимым.
Когда я последовал за птицей сквозь расщелину и ступил на самую вершину Южной горы, буря утихла словно по волшебству. Далеко внизу я увидел, как расступаются скалы, а за ними — залитую солнцем долину, подобную нашему Альвросдейлу, но более широкую и глубокую. Через её сердце вилась наша река — Остер Далальвен, — вырвавшаяся пенящимся потоком из-под скал у подножия горы. Подле нее тянулась белая лента дороги, уходящая в туманную даль. Вдоль этой дороги я видел людские жилища, сверкающие в послеполуденном солнечном свете, и леса, подступающие почти к самым домам, а местами и вовсе скрывавшие дорогу. Я закричал от радости при виде этой картины и начал спуск; ибо в тот миг я осознал: легенды о мире, полном великолепия, не лишены истины.
За горой
Полчаса спустя я подстрелил среди снегов куропатку и впервые за три дня отведал мяса. Это была величайшая удача, ибо спуск оказался ещё тяжелее, чем подъём с противоположной стороны. Целый день я барахтался в сугробах и наконец добрался до места, где склон обрывался отвесно на полмили вниз. Спуска не было, так что пришлось повернуть назад и пробовать то один, то другой путь. Три дня провел я в этих метаниях — то спускаясь, то возвращаясь, то карабкаясь вверх, то снова вниз, — прежде чем окольными путями достиг подножия. На второй день я вновь познал милость богов: моя нога сдвинула камень, тот задел другой, и внезапно начавшийся оползень расчистил мне путь через самый опасный из крутых склонов.
Наконец я оказался у подножия горы — в месте, где по-прежнему хватало нагромождений камня, но больше не было головокружительных пропастей. Какое-то время я лежал ничком, уткнувшись лицом в траву, и стискивал ее своими ободранными руками — трава была такой мягкой, какой не бывает даже после самой суровой зимы! Затем я поднялся и, собрав остатки сил, дотащился до берега Остер Далальвен, чтобы окунуть лицо в воду. Там же, у самой кромки потока, я и уснул, хотя солнце еще стояло высоко.
В утренней прохладе я проснулся от звука, эхом отозвавшегося в глубине сознания. Едва я вскочил на ноги, как услышал его вновь — собачий лай, и вскоре ему ответили другие голоса, словно стая наших альвросдейльских гончих гнала зайца по следу.
«Наверняка, — подумал я, — где-то в этой долине есть люди, раз здесь бегают собаки». Я взобрался на скальный выступ, чтобы лучше видеть дорогу и лаявших собак. Едва я достиг вершины, как на дороге, не более чем в сотне шагов слева от меня, в поле зрения возникла собачья стая. Это были действительно собаки, но такие, каких я никогда прежде не видел: мощные, устрашающего вида, и шли они не по следу кролика, а по следу огромного оленя с ветвистыми рогами. В одно мгновение они пронеслись мимо, но двое из замыкавших свору псов задержались там, где пролегал мой след, обнюхивая его и рыча над тем местом, где я спал.
«Если все Англески так же великолепны, как их собаки, то это действительно великая раса», — подумал я. Сама дорога показалась мне странной: вся заросла, среди камней виднелись трава и сорняки, среди свежей зелени было полно сухой травы прошлых лет, видимо пролежавшей здесь очень долго. Однако я не стал слишком долго размышлять над этим, ибо дорога вела к Южной горе, и все знали, как эта гора однажды за одну единственную ночь поднялась между Альвросдейлом и остальным миром, перерезав и дорогу, и всё прочее.
Примерно через милю или две я увидел дома — небольшое селение, зажатое между дорогой и рекой. Но там не было видно ни малейших признаков жизни. Возможно, дело было в раннем часе, однако я обратил на это внимание — как и на иные признаки запустения, встречавшиеся на пути, — и у меня тревожно защемило сердце. Чем ближе я подходил, тем сильнее росло моё удивление: в этой деревне, которая по легендам нашей долины должна была быть местом великим и славным, не слышалось ни голоса, ни лая собаки, не видно было и дыма над трубами. Страх охватил меня, и я бросился вперед, несмотря на свою слабость. Но уже у первого дома опасения мои подтвердились. Дверь криво висела на петлях, покрытых ржавчиной, порог был расколот и изрыт зимними морозами, а разбитые окна глядели на мир, скрывая за собой лишь тлен и запустение.
Я поспешил к следующему дому, затем к ещё одному, и так прошел через всё селение. Одни были сложены из камня, другие — из чистейшего стекла, но все без исключения пустовали; это была деревня мёртвых, где не осталось следов ни смерти, ни жизни. Лишь на самой окраине я услышал овечье блеяние и, направившись на звук, набрел на отару. То не были ухоженные, тучные овцы, каких мы держим в Альвросдейле, а тощие, костлявые животные с шерстью, полной колючек. При моем приближении они бросились к лесу. Я натянул лук, сразил одну ярку и, взяв мясо, вернулся к домам, надеясь приготовить еду в этом разоренном месте. Однако ни в одном доме, куда бы я ни вошел, не нашлось даже подобия очага. Всё пространство в них занимали Машины, обратившиеся теперь в прах и ржавчину, да иные приспособления, назначение которых я не понимал. Поэтому я развел костер под открытым небом, набрав сухих ветвей под деревьями.