Для психиатров случай профессора Косгрейва — это поразительный пример компенсаторного психоза. Сейчас он сидит на краю койки в частной лечебнице для душевнобольных, воркует, щебечет и забавно помахивает зажатым в губах венком из прутьев. Вернется ли к нему когда-нибудь рассудок — вопрос спорный. Сможет ли кто-то еще постичь устройство и принцип работы его гиперстереоскопа — тоже загадка. А уж найдется ли у кого-нибудь смелость воспользоваться этим прибором, даже если секрет его будет раскрыт — учитывая то, что произошло с профессором Косгрейвом, — это и вовсе относится к области туманных сомнений и догадок.
Я так много раз пересказывал эту историю врачам, что теперь начинаю различать некую логическую последовательность в событиях, которые поначалу совершенно сбивали меня с толку. Будучи главным ассистентом профессора Косгрейва, я, без сомнения, находился к нему ближе, чем кто бы то ни было, и знал больше остальных о его работе, а также о причинах трагедии, постигшей его. Физики, которые лишь изучали его аппарат и уравнения и не знали его лично, не смогли понять значения того, что произошло, в отличие от меня, жившего и работавшего с ним бок о бок дни и ночи напролет.
Да, теперь, после нескольких месяцев непрестанных размышлений, всё начинает казаться мне логичным. Поскольку никто другой так и не смог до конца понять, что именно произошло, я просто обязан сделать всё возможное, чтобы изложить события последовательно.
Профессор Хемингфорд Косгрейв был самым высокоцивилизованным человеком из всех, кого мне доводилось знать.
Если человечество и вправду становится со временем более совершенным, то оно лишь идет по стопам таких передовых и утонченных образцов человеческого прогресса, каким был мой тогдашний руководитель на факультете физики. Это был невысокий, хрупкий с виду человек с классическими греческими чертами лица; при малом запасе физических сил он обладал поистине бесконечной выносливостью. Казалось, что неделя, проведенная в лаборатории дни и ночи напролет, никак не сказывалась на его здоровье.
Когда я восхваляю редкое сочетание математического гения и экспериментальных способностей этого столь известного человека, я попусту трачу слова. Но миру почти ничего не известно о других его изысканно тонких душевных качествах. Он был поэтом и художником; он взирал на всю красоту Космоса с изумленным восторгом. И был таким же чутким и сострадательным, как женщина. Сообщения о жертвах голода в Китае отвлекали его от самых важных экспериментов. Его студенты-ассистенты сговорились оберегать его от визитов старого капитана из Армии Спасения, который не раз отвлекал Косгрейва от работы рассказами о какой-нибудь женщине или ребенке, попавших в беду. Он был последним человеком на свете, кому следовало бы стать свидетелем тех ужасов, которые, по его словам, ему довелось увидеть.
Чуть более двух лет назад мы вместе планировали демонстрацию для его курса по квадрикам[1]. Мы подумывали изготовить модели некоторых тел, уравнения которых изучали студенты; однако при тогдашних обстоятельствах затраты времени и труда делали это почти невозможным. Я предложил воспользоваться тем, что на математическом факультете Чикагского университета все эти модели уже имеются. В итоге мы решили вопрос так: я поехал в Чикаго и сфотографировал эти модели стереоскопической камерой. Снимки этих причудливых геометрических фигур, рассматриваемые через стереоскоп, подошли для учебных целей ничуть не хуже, чем сами модели.
Я принёс стопку фотокарточек профессору Косгрейву на утверждение. Он просмотрел три‑четыре из них и, похоже, остался вполне доволен. Вдруг он отложил их и пристально посмотрел на меня.
— Знаете, какая мысль меня только что посетила? — спросил он странным тоном.
Я покачал головой.
— Вы ведь знаете, над чем я сейчас работаю? — продолжил он.
— Вы имеете в виду ваши Уравнения Расширения?..
— В просторечии — Четвертого Измерения, — он улыбнулся при мысли о них. — И вы знаете, к какому выводу я начал склоняться, особенно после эксперимента с гироскопом?
— Да, знаю… хотя мне всё ещё трудно осознать, что другое измерение действительно может существовать. Я всегда считал Четвёртое Измерение математической абстракцией.
— Это не абстракция.
Он произнес это так же буднично, как говорят «дважды два — четыре».
— Это нечто реально существующее. Теперь вы видите связь? — Он потряс стереоскопом перед моим лицом.
Я снова покачал головой. Я чувствовал себя беспомощным: его мысль всегда опережала мою на много шагов. Тогда он объяснил:
— Этот прибор берёт двумерную фигуру на плоской поверхности и преобразует её так, что мозг воспринимает её как трёхмерный объект в пространстве!
Он ждал, пока я уловлю его мысль, но мне это всё никак не удавалось. Профессор снисходительно улыбнулся.
— Если Четвертое Измерение действительно является измерением, а не математической абстракцией, — он доверительно улыбнулся, сделав акцент на слове «если», — то разве мы не можем создать гиперстереоскопический прибор, преобразующий трехмерную модель четырехмерного объекта в изображение, воспринимаемое мозгом в его истинной четырехмерной форме?
Я продолжал растерянно переводить взгляд с него на стереоскоп и обратно.
— По сути дела, — продолжал он, — наш трехмерный мир — всего лишь сечение, вырезанное тем, что мы называем пространством, из Космоса, существующего в четырех или более измерениях. Наш трехмерный мир относится к истинному положению дел точно так же, как эти плоские фотографии — к моделям, которые вы снимали. Уж это-то вы наверняка понимаете из наших уравнений?
— Да, — с готовностью согласился я, радуясь, что нашёл знакомые точки опоры, — точно так же, как настоящее время — это сечение бесконечности, «вырезанное» перемещающимся в пространстве сектором, движение которого необратимо: оно направлено только в одну сторону.
Он просиял, услышав это. Затем молча закончил просматривать геометрические стереограммы и вернул их мне.
Он потратил шесть месяцев на то, чтобы проработать свою идею на бумаге. Профессор не слишком часто обсуждал со мной свои планы, однако время от времени давал мне отдельные части задач для проведения расчётов. Например, он поручил мне вывести уравнения для проекции тессеракоида:
с восьми различных направлений, где каждая пара противоположных прямых углов перпендикулярна трем остальным парам. Большинство задач, которые он мне давал, касались проекций, но даже работая над ними я не мог уловить общего направления его работы.
Затем он целый год занимался экспериментами. Поскольку я математик, а не лаборант, я не принимал непосредственного участия в создании гиперстереоскопа. И всё же кое-чем помогал. Я рассчитывал показатели преломления кристаллов, выращиваемых им в электрической печи; кроме того, вывел математическое описание весьма хитроумного прибора, предназначенного для интегрирования световых лучей, приходящих из двух разных направлений, в один составной пучок.
По-видимому, задача оказалась чрезвычайно сложной. Профессор Косгрейв провёл три недели в исследовательской лаборатории механического факультета. Затем он уехал в Чикаго и пробыл там около двух месяцев, оставив мне в качестве адреса временного пребывания психологический факультет Чикагского университета. И вот однажды он совершенно спокойно объявил мне, что гиперстереоскоп готов.
— Можно взглянуть? — сгорая от нетерпения, спросил я, ожидая, что вот-вот увижу Четвёртое Измерение.
Прибор был направлен в окно, выходящее на университетский городок. Он состоял из трёх телескопов, расположенных в форме треугольного параллелепипеда. Один конец комнаты был заполнен аппаратурой: электронными лампами и фотоэлементами, сканирующим диском и целыми путаницами проводов, протянутых между ящиками и шкафами с панелями, усыпанными циферблатами и приборами. На небольшом столике находились два окуляра, в которые следовало смотреть. Я прильнул к ним.
Мне стало дурно. Казалось, что я смотрю на клубящиеся испарения — плотные, тяжелые испарения и кипящие облака, быстро и хаотично перемещающиеся в головокружительном танце. Всё это словно дрожало от жара. Сквозь редкие разрывы то тут, то там мне удалось разглядеть сияющую жидкость, похожую на раскаленный добела металл, льющийся из ковша в литейном цеху. Там были кипящие, бурлящие озера этой субстанции. Я отпрянул от прибора.
— Что это? — выдохнул я.
— Я пока не уверен, — отозвался профессор Косгрейв. — Понадобятся длительные наблюдения и сопоставление полученных данных, прежде чем мы сможем объяснить увиденное.
Он начал быстро вращать ручки настройки. Я заглянул в окуляры снова. Испарения всё ещё были там, но они представляли собой тонкие спирали и завихрения. В основном же взору предстали голые, дымящиеся скалы. Они тянулись безрадостной, невыносимо унылой полосой, уходя в бесконечную даль. Пейзаж дышал жаром. Зрелище было бесконечно гнетущим. Мне там совсем не понравилось.
Я долго стоял за спиной профессора Косгрейва, пока он сидел за маленьким столиком, прильнув к окулярам прибора и крутя ручки настройки. Я уже собирался развернуться и незаметно выскользнуть из комнаты, оставив его наедине с этой «игрушкой», как вдруг он резко выпрямился. Его осенила новая идея.
— Вне всяких сомнений, те места, что мы видим — это некие области, которые вообще не лежат в нашем «пространстве», или же находятся от нас бесконечно далеко. Но в Четвертом Измерении они совсем близко. Представьте, что вы стоите у окна на верхнем этаже небоскреба, а в десяти футах от вас в окне соседнего здания сидит человек. С точки зрения вашего трехмерного зрения он совсем близко. Но для вашего тела, которое может двигаться только в двух измерениях, ваш друг находится на большом расстоянии. Если вы попытаетесь до него дотронуться, то обнаружите, что он не в десяти футах от вас, а в четверти мили — именно столько вам придется пройти, чтобы прикоснуться к нему.
— Или вот ещё пример: если я поставлю метку на каждом конце этого листа бумаги, а затем согну лист вдвое, то с трёхмерной точки зрения метки окажутся на расстоянии миллиметра друг от друга. Но с двумерной точки зрения они будут на расстоянии тридцати сантиметров.
— И этот стереоскоп точно так же «видит насквозь», через иную вселенную.
Он покачал головой.
— Мои аналогии слишком слабы. Эту идею сложно облечь в слова. Но посмотрите!
Я подошел к окулярам. Там была вода. Бескрайняя водная гладь. Просто вода. Она вздымалась, колыхалась и билась. Когда я развернул телескопы в сторону окна, в поле зрения попали какие-то черные камни. Над камнями была слизь. Слизь текла и сворачивалась в червеобразные формы. Это было отвратительно. Я оставил торжествующего профессора Косгрейва и поспешил прочь.
Потом, насколько я помню, события развивались стремительно. Пару дней спустя я застал его у стереоскопа.
— У меня получилось! — радостно воскликнул он, увидев меня. Я поспешил посмотреть в прибор.
— Нет! — он оттолкнул меня. — Получилось найти аналогию. Словно точки на страницах книги. Понимаете?
Я кивнул. Он продолжил.
— Точки на соседних страницах книги находятся далеко друг от друга, если рассматривать их в двух измерениях. Но когда книга закрыта, для трехмерного восприятия, способного видеть сквозь пространство от одной страницы к другой, две точки оказываются совсем рядом. Понимаете?
Я снова кивнул.
— А теперь смотрите!
Я увидел топкое болото среди исполинских деревьев с широкими, сочно-зелеными листьями. Огромные ящеры бродили вокруг, поднимая тучи брызг.
Я не смог удержаться от замечания.
— Это похоже на историю эволюции
Он удовлетворённо кивнул и продолжил:
— Каждое из этих мест должно быть отдельным и самостоятельным миром. Я могу свободно перемещаться между ними. Это не непрерывная история. Есть ступени. Резкие скачки. Между ними ничего нет. Я могу в любой момент увидеть любой из этих миров. Как страницы в книге!
Я заглянул снова. Профессор не менял настроек, и картина осталась прежней. Исполинский ящер пожирал какое-то живое существо, вытащенное из воды. Вода взбилась в розовую пену, и алая кровь брызнула на зеленую листву. Профессор продолжал говорить:
— То, что мы видим — это миры или вселенные, расположенные бок о бок в четвертом измерении. Словно страницы в книге. Боже! Какая невероятная энциклопедия!
— Кажется, я понимаю, — произнес я медленно, не будучи до конца в этом уверен. — Это как последовательные срезы, сделанные микротомом.
— Сходство есть. Но это не просто срезы. Это обособленные миры. Трехмерные миры, подобные нашему. Расположенные в ряд, где каждый на «страницу» впереди предыдущего. Трехмерные листы четырехмерной книги.
Осознать это было нелегко. Я ненадолго задумался.
— Я бы хотел, чтобы это увидел Карвер из Университета Пердью, — сказал я. — Помните его статью в «Scientific Monthly» о ваших уравнениях четырёхмерного пространства? Это было почти личное оскорбление. Недостойное ученого. Я бы отдал последнюю рубашку, чтобы увидеть его физиономию, когда он на это взглянет. Давайте пригласим его.
Профессор Косгрейв покачал головой.
— Зачем вызывать у человека отрицательные эмоции? В мире и так хватает неприятностей без нашего участия. Я сообщу ему эту новость в мягкой форме, когда представится возможность.
Это было так похоже на профессора Косгрейва. Он всегда был таким внимательным и чутким. Всегда старался оградить других людей от неприятностей. Этот человек был слишком хорош для нашего нынешнего эгоистичного и неучтивого века. Ему следовало бы родиться в какой-нибудь утопии будущего.
«Что он предпримет теперь?» — гадал я. Перед ним открылось необозримое множество миров. Понадобилась бы целая жизнь, чтобы просто мельком взглянуть на каждый. Неужели он потратит всё время на утоление любопытства и повернется спиной к математической физике? Ведь в этой области перед ним еще стояло множество важнейших задач. Его карьера ученого только начиналась, и мир ждал от него великих свершений.