Уэллс Бейерлейн, художник, вернулся из Центральной Африки с внушительной стопкой полотен, которые уже ждали своего часа в одной из нью-йоркских галерей. По своему обыкновению, он прямиком направился к Герберту Уэйну. Уэйн был его лучшим другом, и именно в его уютной холостяцкой квартире Уэллс бросал якорь в те редкие периоды, когда бывал в Нью-Йорке.
— Потрясающая была поездка, Уэйн, — проговорил Уэллс. Друзья лениво потягивали коктейли из высоких стаканов, устроившись перед камином. — И не только в плане работы, но и в личном. Ты и представить не можешь, до чего же странные там края.
— Где там? — спросил Уэйн.
— В Конго. Это дикая и первобытная страна, дружище. Дети играют с черепами, как наши — кубиками. Огонь под котлом поддерживают постоянно, а маленьких белых людишек, кажется, едят без соли и перца!
— И как же ты умудрился избежать такой участи? — с улыбкой поинтересовался Уэйн.
— О, я как-то выкрутился, — ухмыльнулся Уэллс. — Больше всего я пекся не о собственной шкуре, а о красках.
— С чего бы это, Рембрандт?
— У них принято разрисовывать лица и тела любыми яркими красками, какие только удаётся найти. Можешь представить, какое впечатление произвели на них мои тюбики с разноцветными красками! Особенно красные, жёлтые и зелёные. В конце концов мне пришлось пустить слух, будто мои краски — ужасно вредное лекарство и что любой чёрный мальчишка, который намажет ими тело, тут же свернётся клубком и превратится в змею! Они поверили безоговорочно: оказалось, их колдун имеет скверную привычку превращать своих врагов в змей, так что они знали — это вполне возможно.
На мгновение оба замолчали, задумчиво глядя в огонь. Трудно было представить более непохожих людей. Уэйн был худощав до хрупкости, с тонкими чертами лица и глубокими тёмными глазами мечтателя; Уэллс же, напротив, выглядел человеком действия — коренастый, широкоплечий, с круглой головой прагматичного человека.
Уэйн прервал молчание коротким смешком.
— До чего же инфантилен человеческий разум, когда он предоставлен самому себе! — воскликнул Уэйн. — Можешь ты вообразить, чтобы взрослый человек всерьез поверил, будто другой смертный способен по своему желанию превратить его в змею?
Прежде чем ответить, художник взглянул на друга мрачным, тяжелым взором:
— Я не могу посмеяться вместе с тобой, Уэйн. С тех пор как я начал странствовать по самым темным закоулкам земли, я растерял немало убеждений. Те самые законы физики и здравого смысла, которыми мы так дорожим, порой рассыпаются в прах перед лицом того самого «инфантильного, дикарского разума», так презираемого тобой.
Уэйн уставился на него.
— Ты хочешь сказать… что сам веришь в подобные вещи?
— Я почти ни во что не верю. Но в то же время я не спешу отвергать даже самые невероятные утверждения.
— Ты хоть раз видел, чтобы кого‑то превратили в змею?
— Нет. Как и не видел, чтобы колдун оборачивался тигром или львом — хотя говорят, что сильнейшим из них это под силу. Послушай, то, на что способны эти чернокожие, свирепые дети джунглей, могло бы тебя поразить.
Уэйн попытался сменить тему:
— Чем бы ты хотел заняться завтра? Ты так долго пробыл в глуши, что нам придется заново прививать тебе вкус к светской жизни.
— Ну вот, ты уже пытаешься меня отвлечь, — рассмеялся художник. — Но я не сошел с ума, Уэйн. И, — он улыбнулся, и в этой улыбке серьезность странно перемешалась с шутливостью, — я привез с собой доказательство той истории со змеями. Сейчас покажу.
Он резко поднялся и прошёл в спальню, которая всегда была в его распоряжении, когда он приезжал в город. Там он открыл огромный чемодан — из тех вместительных баулов, что расширяются с обеих сторон, словно мехи аккордеона. Этот видавший виды чемодан был немым свидетелем странствий своего владельца. Покрытый пятнами, выцветший, с грубо притороченными ремнями там, где кожа со временем прохудилась, он выглядел так, словно мог бы поведать долгую и захватывающую историю.
Из вместительных недр большого чемодана Уэллс извлёк предмет, который казался тяжелым и был примерно в два раза меньше его сжатого кулака. Когда он поднял его и протянул другу, в свете камина тот тускло блеснул зеленым.
Уэйн вскрикнул и чуть не выронил его.
— Какая жуткая штука! Сначала я подумал, что она живая.
Он принялся внимательно рассматривать её. Это была каменная голова змеи, выполненная с поразительным мастерством. Тупая, плоская и зловещая на вид, с твёрдыми блестящими чешуйками и тусклыми маленькими глазами‑бусинками, она больше напоминала настоящую окаменевшую голову, чем творение человеческих рук. Тускло‑зелёный отлив был свойственен самому камню — такому, какого Уэйн никогда прежде не видел.
— Какая удивительная диковинка, Уэллс! И выполнена безупречно. Неужели какой-нибудь дикарь из джунглей смог вырезать её из камня?
— Ее и не вырезали, — ответил Уэллс всё с той же загадочной улыбкой. — По словам старого колдуна, который подарил её мне, это настоящая змеиная голова, превращённая в камень. Он уверял, что это один из его врагов, которого он шутя обратил в змею, а после — в камень! У него в грязной хижине их была целая дюжина. Его главные сокровища. На самом деле, я полагаю, они из какого-то древнего храма — останков неведомой цивилизации, погребенных в самом сердце джунглей. Ходили слухи о существовании такого места, и я заметил у нескольких других чернокожих обломки древних резных украшений и старые металлические статуэтки.
— Как же тебе удалось заполучить её у колдуна?
Уэллс ухмыльнулся.
— Я написал очень эффектный портрет этого старика и вошёл к нему в величайшее доверие. Изобразил его этаким великаном: голова — выше самых высоких пальм, а люди копошатся у его ног, словно пигмеи. Показал ему, какой он удивительный человек. Это привело его в восторг, и на прощание он подарил мне эту змеиную голову. При этом его, похоже, совершенно не впечатляла реалистичность деталей — больше всего он твердил о чудесной силе, которой якобы наделён этот предмет.
Уэйн вопросительно поднял брови.
— Он исполняет желания, — легкомысленно объяснил Уэллс.
— Ого, камень желаний, да?
— Да. Нужно крепко зажать эту змеиную голову в левой руке и загадать любое желание. После этого оно исполнится быстро и неукоснительно. Только… число желаний ограничено двумя.
— И что ты загадал?
— Я ничего не загадывал. Видишь, голова зеленого цвета. Тот старый пройдоха уверял меня, что она останется зеленой до тех пор, пока её сила не растрачена. А когда оба желания будут исполнены, она станет коричневой.
— Готов поклясться, ты и сам почти поверил в эту сказку, Уэллс. Как же так вышло, что ты не проверил и не загадал свои два желания?
Художник пожал плечами:
— Сам видишь, у этой штуки по-настоящему зловещий вид. Подозреваю, что любое желание, исполненное с её помощью, не принесет ничего, кроме горя.
Уэйн выпрямился в кресле с напускным благоговением на лице. Он торжественно зажал змеиную голову в левой руке и высоко поднял её над собой.
— Дамы и господа! — провозгласил он. — Сейчас я приступлю к загадыванию желания. Уверяю вас: в моих рукавах ничего не спрятано, здесь нет никакого подвоха или обмана. Вы станете свидетелями сеанса черной магии, который потрясет основы мировой науки!
— Не валяй дурака, Уэйн! — сказал Уэллс. — Отдай мне эту штуку.
Он попытался выхватить её, но Уэйн отвел руку, не давая ему добраться до змеиной головы.
— Чепуха, Уэллс. Ты, похоже, и впрямь побаиваешься этого мёртвого куска камня. Мой священный долг как твоего друга и наставника — изгнать беса легковерия из твоего благородного черепа. Итак, желание!
Он снова с напускным благоговением поднял змеиную голову в левой руке.
— Мумбо-юмбо, фокус-покус и любые другие магические заклинания, которые могут здесь потребоваться! Я собираюсь загадать желание, и пускай демоны, таящиеся во тьме, проследят за тем, чтобы оно исполнилось. Иначе я и их превращу в змей!
Он поднял змеиную голову еще выше.
— Я желаю, — твёрдо произнёс он, — я желаю увидеть мастера, который на самом деле создал эту каменную безделицу!
На мгновение он замер, внезапно посерьезнев, несмотря на свой легкомысленный тон. Затем медленно опустил руку, по‑прежнему крепко сжимая в пальцах каменную змеиную голову.
— Ну вот, видишь, ничего страшного не произошло, — сказал он, отвечая на пристальный взгляд Уэллса невозмутимой ухмылкой. — Твоя чудесная змеиная голова — пустышка.
— Ты в порядке? — тревожно спросил художник, пропустив сарказм мимо ушей. — Ты какой-то бледный.
— Конечно, я в порядке, только что-то знобит. Развороши огонь в камине, будь другом.
Тревога Уэллса усилилась. В комнате и так было слишком жарко.
— Уэйн, тебе явно нехорошо. Я вижу это по твоему лицу. Ты выглядишь… ненормально.
Уэйн хотел было ответить, посмеяться над страхами друга, но обнаружил, что необъяснимым образом не может вымолвить ни слова. Язык словно одеревенел, а когда он попытался встать с кресла, тело оказалось онемевшим и безжизненным.
Змеиная голова в его руке внезапно обдала его холодом — живым, пульсирующим холодом. Этот липкий озноб пополз по всему телу, пока Уэйн не забился в лихорадке, дрожа как лист на умирающем дереве. И тогда его цепенеющий мозг охватил первобытный страх. Он снова попытался закричать, позвать друга, чье лицо медленно таяло под его взглядом.
В глазах закрутились тысячи огненных колёс. Они вращались все быстрее и быстрее, пока его не поглотила огромная стена сплошного пламени. Пламя погасло, а вместе с ним угасли его сознание и жизнь.
Постепенно он осознал, что находится в самом странном месте из всех, что ему доводилось видеть. Ему казалось, что он задыхается в жарком, душном сумраке, словно его накрыли тяжёлыми, влажными, тёплыми одеялами, не пропускающими ни воздуха, ни живительной прохлады.
Открыв глаза, он увидел над головой полог из ветвей и листьев. Этот зеленый свод был похож на тропический лес. Ветки и лианы тянулись со всех сторон, сплетаясь так густо, что и без того спертый воздух казался еще плотнее. На верхних листьях играли ослепительно яркие солнечные блики, но там, где лежал он, солнца не было. Каким бы ярким оно ни было, оно не могло проникнуть сквозь почти сплошную стену тропической растительности, сомкнувшейся над его головой, словно зелёная вода. Вокруг него густой пояс подлеска тянулся вверх, подобно огромной, невероятно запутанной паутине. Даже собака вряд ли смогла бы пролезть сквозь эту спутавшуюся массу растительности.
Что-то, казалось, потянуло его за руку. С любопытством взглянув на левую руку, он увидел, что она вытянута вперёд — напряжённая и неподвижная, будто какая-то сила пытается поднять его на ноги. Взглянув на предмет в своей руке, он ахнул от страха и попытался бросить его, но не смог. Это была змеиная голова, леденящая тем самым живым, отталкивающим холодом.
И тут он вспомнил: камин в своей квартире, отсветы пламени — и Уэллс Бейерлейн, протягивающий ему эту голову.
«Должно быть, я умер», — отрешенно подумал он. Ему стало невыносимо жаль самого себя, жаль тех земных радостей, которыми он пожертвовал ради непозволительного любопытства. «И, полагаю, это джунгли… африканское Конго!»
Он снова почувствовал, как что-то настойчиво тянет его за руку, сжимающую камень. Будто он держал конец веревки, которая медленно и неотвратимо наматывалась на огромный барабан, притягивавший его к себе. Не имея сил сопротивляться, он подчинился, встал и побрёл в ту сторону, куда его влекла неведомая сила. И всё это время его вытянутая рука с зажатой в кулаке змеиной головой была напряжена и тверда, словно железный прут.
Он заметил, что жесткий, спутанный подлесок расступается, образуя зеленый туннель, чтобы пропустить его. Петляя меж огромных древесных стволов, он, подчиняясь чужой воле, прокладывал извилистый путь, всегда держа направление на тускло пробивающейся сквозь листву свет тропического заката. И всё это время отполированный осколок камня словно извивался в его руке, подталкивая к неведомой цели.
Вдруг мелькнуло гибкое черное тело, раздался треск подлеска и свист рассекающего воздуха лезвия, и Уэйн увидел приближающегося к нему дикаря из джунглей. В одной мускулистой руке он держал нож, который метался из стороны в сторону, рассекая похожие на верёвки лианы и ветви и расчищая путь для блестящего от пота черного тела. Этот двуногий зверь чувствовал себя в джунглях так же комфортно, как и любой четвероногий. Огромные вздувшиеся рубцы от старых шрамов — нанесенных самому себе в угоду дикарской моде — украшали его эбеновую кожу. Пятна желтой, красной и белой краски превращали грубое черное лицо с толстыми губами и выступающей челюстью в свирепую звериную маску. Мочки ушей и крылья приплюснутого носа были растянуты невероятно широкими отверстиями, в которые были вставлены деревянные диски.
На мгновение чернокожий замер, уставившись на Уэйна с тупой, животной пристальностью. Его пустые глаза распахнулись, так что вокруг мутных зрачков показалось кольцо желтоватых, налитых кровью белков. Затем дикарь внезапно резко развернулся и двинулся прочь, прорубая себе путь в непроглядной чаще зловещих деревьев-монстров.
И вот, пока Уэйн чувствовал, как его продолжает неумолимо тянуть вперёд, до его слуха донёсся новый звук. Это был хриплый, гортанный рёв, сопровождаемый гулкими ударами — словно тяжёлая рука колотила по огромному барабану. Звук доносился прямо с тропы перед ним.
В сумраке джунглей проступила темная тень, и Уэйн увидел зверя, издававшего весь этот шум. Огромные, почти человеческие плечи, заросшие свалявшейся шерстью; мощные ручищи, с грохотом обрушивающиеся на грудь, широкую, как бочка; короткие ноги, кривящиеся под тяжестью массивного туловища — горилла. Когда зверь ревел, словно бросая вызов, с его клыкастых челюстей срывалась желтоватая пена, а маленькие красные глаза внушали настоящий ужас.