Хельги сидел в кресле, сначала принадлежавшем его отцу, конунгу Круму, а после него – старшему брату Дрётту, и задумчиво наблюдал за обычной вечерней суетой в доме.

Ярко пылал очаг, над которым на вертеле жарилась половина туши лесного оленя, колыхалось пламя десятка горящих факелов, развешенных на колоннах, подпирающих крышу, а люди, словно тени, бесшумно сновали по огромной зале.

Вокруг стояла тишина.

Хозяева и слуги опасливо бросали быстрые взгляды на конунга, боясь потревожить его раздумья.

А он размышлял над тем, что после отплытия Рюрика в Новогород как-то незаметно пролетели осень и зима. Во фьорд пришла весна. Снег уже почти сошёл, и теперь над всей округой целый день ярко светило солнце.

Посёлки и усадьбы ожили, люди взялись за работу.

Так происходило из года в год, а потому все хорошо знали, чем каждый должен заниматься.

Викинги спустили на воду драккары и теперь оснащали их к новому походу в дальние страны.

Бонды готовили инструменты под распахивание земли, обновляли загоны для скота.

И у Хельги тоже приближалась пора принимать решение.

Самое трудное решение в жизни: что ему делать дальше?

Можно было навсегда остаться здесь, на побережье, и довольствоваться властью конунга, ходить в походы, сражаться, грабить, убивать и прожить отпущенные ему богами годы. Так делали все мужчины в его роду.

А можно было вернуться в Новогород, стать вторым лицом по значимости после Рюрика в огромной стране и вместе с ним вершить судьбы мира.

В душе Хельги прошлое упорно боролось с будущим, удерживая конунга во фьорде и посёлке, где прошли детство, юность и даже часть уже взрослой жизни.

Он вспомнил, как в первые дни после тризны по старшему брату с утра и до захода солнца бродил по каменистым берегам фьорда, спускался в долину, где на большом расстоянии друг от друга были разбросаны посёлки и отдельные усадьбы, приходил на опушку леса, долго сидел на берегу озера. И всюду в полусотне локтей молчаливо и незаметно за ним следовали трое телохранителей.

За прошедшие годы здесь мало что изменилось. Всё выглядело привычно и знакомо. И эта обыденность отталкивала конунга, заставляла постоянно думать о другом мире, в котором ему удалось побывать и куда очень хотелось вернуться. Да и идущие чередой по ночам видения приходили о той далёкой стране, где он уже нашёл своё место. И оно почему-то оказалось рядом с правителем Биармии, Гардарики и Новогорода князем Рюриком.

Вот только будущее своё, а также Рюрика и Ефанды в тех видениях было в густом тумане. Хельги, как ни пытался, не мог увидеть хоть какие-нибудь его картинки. Иногда ему даже казалось, что какой-то ведун, более сильный, чем он сам, поставил перед ним непроницаемую стену. А картинки про других людей, если конунг о них долго думал, порой явственно возникали в сознании.

Удивительно, но Хельги ещё до похода новогородских драккаров на помощь Мэве уже знал, что брат Дрётт погибнет от собственного ножа. Правда, Рюрика в тот миг Хельги тоже не видел и даже не мог подумать, что сам князь и будет тому причиной.

Смерть брата-конунга он не оплакивал. Тот был на десяток лет старше, а потому общих интересов меж ними никогда не появлялось. С младшим братом Рейвом, у которого с Хельги имелась разница в семь лет, они в детстве вместе тоже не играли. А когда Дрётт вышел из юношеского возраста, то уделом и смыслом всей его жизни стали воинские походы, драккары и золото.

Ну а Хельги рос сам по себе, одиноким волчонком, державшимся от сверстников особняком.

Но его почему-то боялись все: одногодки и старшие парни, молодые люди и даже взрослые мужчины. Было в нём что-то такое, отчего никто не хотел с ним враждовать. Казалось, будто он знает о человеке всю подноготную. А когда Хельги предсказал нескольким викингам, что в недалёком будущем с ними случится беда, и оказался прав, юношу стали бояться и считать колдуном. Вот только после этого ходить к нему и советоваться о жизни люди пошли нескончаемым потоком.

По первости Хельги никому не отказывал. Когда же земляки стали мучить его вопросами об удаче на охоте, урожайности своих посевов, пропаже вещей и скота, он надолго перестал заглядывать в будущее, говоря всем, что дар у него пропал.

Единственным человеком, которому парень ни в чём не мог отказать, оказалась сестра Ефанда. Она была на пяток лет младше, а потому Хельги опекал её, оберегал от невзгод и во всём помогал. Сестра отвечала ему своей бескорыстной нежной любовью и заботой.

Однажды, когда Ефанда уже вступила в возраст замужества, Хельги начал думать о том, кто из окружения отца-конунга и сыновей ближних ярлов мог бы составить ей хорошую партию. И тут перед ним неожиданно поплыли видения, как человек огромного роста ведёт под локоть сестру. Оба беззаботно улыбаются и, похоже, полностью счастливы. На руках Ефанды лежит маленький ребёнок. И это, вне всякого сомнения, мальчик. Наследник правителя большой страны. А позади них идёт сам Хельги. И тоже с довольной улыбкой на лице.

Эти картины надолго остались в его памяти.

И уже потом, когда на тинг к конунгу приплыли новогородские князья, он узнал в одном из них того самого человека из своих видений. Им оказался ладожский князь Рюрик, слава о котором давно достигла побережья и даже самых отдалённых фьордов. А то, что этот человек стал в Новогороде первым претендентом на престол после князя Гостомысла, о том людям в окружении конунга Крума тоже было известно.

Вот потому Хельги, позабыв о гордости, сам подошёл к нему тогда на пиру в доме конунга и позвал прогуляться с молодыми и неженатыми мужчинами по берегу фьорда. Колдун всей своей сущностью чувствовал, что Рюрик и Ефанда встретятся и понравятся друг другу. Всё остальное: тинг, споры, тяжбы, обиды и даже смертный поединок – стало для него уже не важно. Свершиться должно было главное.

То, что задумали боги.

А Хельги им только старался помочь.