30 апреля 2015 года

В фильме Мартина Скорсезе «Таксист»[186], ознаменовавшем семидесятые годы, главный герой, которого играет великий Де Ниро, проходит через все фазы типичного антигероя двадцатого века. Безработный парень приезжает в мегаполис, закаляется на улицах Нью-Йорка, влюбляется в женщину, руководящую политической кампанией, после нескольких свиданий она понимает, что он ей не пара (классовые различия), обезумевший от этого таксист делает панковскую стрижку, меняет мировоззрение, становится политически сознательным. В какой-то момент он встречает юную девушку, о которой позже узнает, что она проститутка. В кульминации фильма он убивает сутенера и всю банду, освобождая девочку.

Одновременно совершает и преступление, и доброе дело.

Точно так же президент Уругвая Хосе Мухика в нашем первом разговоре, отвечая на вопрос, что он думает о банковском деле, напомнил мне о своем бурном революционном прошлом.

– Ты, Кустурица, думаешь, те, кто грабит банки, – преступники?! Ошибаешься, преступники те, кто создают банки, – говорит бывший тупамарос[187], партизан, боровшийся против фашистской хунты в Уругвае, участник похищений, уличных боев, человек, который десять лет провел в застенках и в конце концов искал спасения в разговорах с муравьями!

После выхода из тюрьмы ему стало ясно, что хунте пришел конец.

Тогда он сменил партизанскую войну и суровое прошлое на политическую карьеру. Когда на своей «Веспе»[188] он подъехал к зданию уругвайского правительства, чтобы начать свой первый рабочий день в качестве министра сельского хозяйства, парковщик спросил его: «Как долго вы намерены остаться?» Мухика припарковал мотороллер и ответил: «Достаточно долго!»

Так и было. Он был президентом Уругвая, сократил безработицу на 47%, значительно увеличил валовой внутренний продукт, а на мой провокационный вопрос, правда ли, что в Уругвае три миллиона жителей и восемь миллионов коров, он рассмеялся и сказал:

– Ничего ты, Кустурица, не знаешь об Уругвае! У нас 13 миллионов коров и шесть миллиардов долларов в год от экспорта мяса!

Я никогда не забуду тот день, когда он передал ленту своему преемнику!

Он покидает трон, спускается со сцены, построенной специально по этому случаю на главной площади!

Спускаясь, он идет поприветствовать сотни тысяч людей, собравшихся, чтобы подчеркнуть торжественность! Будучи кинорежиссером, я на многих сценах мира и красных дорожках наблюдал ажиотаж, вызываемый кинозвездами, но я никогда не видел такого восторга, искренней любви народа к своему политическому лидеру и думаю, что вряд ли еще когда-то где-либо в мире спонтанно возникнет нечто подобное.

Я снимал, как он приближается к своему «фольксвагену», своему «жуку», который он не захотел продать какому-то шейху, потому что эта машина на самом деле была подарком, и – с камерой в руках – меня смело толпой, в которую я угодил. Я мог погибнуть, как статист, на асфальте Монтевидео. Меня подняли мои помощники, и вскоре наша машина с камерами отправилась вслед за теперь уже бывшим президентом Уругвая.

По дороге к своему дому Мухика заправился бензином и заплатил из своего кармана, а я думал, как здорово, что есть такие люди, каким был наш патриарх Павел. В разгар господства денег и тиранической власти рынка, сильной зависимости от богатства люди все равно больше всего любят тех, кто находится по другую сторону и говорит нам, что свобода неподвластна этой эпидемии!

Разговор происходит в доме Хосе Мухики… Он читает стихи танго. И говорит: «Брат, танго – это чистая ностальгия. Поет о том, что у тебя было и чего у тебя не было, оно для людей старше сорока. Для тех, кто научился в жизни терять. Чтобы полюбить танго, нужно отстрадать, потерпеть несколько поражений. Это интимное дело, а не часть множества».

– Когда ты начал задумываться об идее социальной справедливости?

– Не знаю, довольно рано. Когда мне было четырнадцать. Тогда я присоединился к одной студенческой политической группе.

– То есть еще до того, как влюбился?

– Это случилось со мной тогда же, когда и первая любовь. Политические идеи часто приходят вместе с любовью. Одновременно. Впервые я проявил политическую активность в студенческой группе «Анархистское вдохновение». Анархистское движение в Уругвае было довольно сильным, и именно с него началось формирование профсоюзного движения. Я до сих пор помню некоторые лозунги, например: «Лучше быть уволенным за борьбу за свои права, чем за то, что ты плохой работник». В отличие от современных, анархисты прошлого хотели работать, они просто не хотели, чтобы их эксплуатировали. За свои пролетарские идеи уругвайцы могут поблагодарить именно этих старых анархистов. Помню, мама отправила меня в среднюю школу, а еще мы обрабатывали небольшой кусочек земли. Это был тяжелый труд, и именно тогда началась моя общественная и политическая деятельность, которая продолжается и по сей день.

– Как ты совмещаешь выращивание хризантем с этой своей политической сознательностью? Есть ли между ними какая-то связь?

– В моем районе жила небольшая группа иммигрантов из Японии, которые выращивали цветы. Некоторые из нас нашли в этом прибежище, потому что, имея немного земли и много тяжелого труда, мы изыскивали способы выжить. Это единственная связь между этими двумя вещами. Тогда мы продавали много цветов, но настоящих. Сегодня, когда на сцене у нас фикция, цветы делают и из пластмассы. Эти цветы только выглядят настоящими, и люди покупают их, потому что они долго стоят и им не надо часто посещать кладбища. Потому что цветы не завянут. У меня в саду как раз есть хризантемы, покажу тебе позже, бутоны только начинают распускаться.

– Приблизили ли тебя хризантемы и продажа цветов к тому, что составляет основу человеческих существ? Спрашиваю, потому что это очень необычно. Революционеры обычно приходят из другой среды, из мира, где есть оружие, решимость, стойкость, но нет цветов…

– Цветы очень стойкие. Каким-то нежным образом. Они хрупкие растения, могут заболеть и требуют мудрого цветовода, способного различать все их цвета. Это тонкий процесс, основанный на тщательном наблюдении. Цветам нужен тот, кто точно знает, что делает, они не требуют больших вложений, но тот, кто их выращивает, должен иметь мозги.

– Ты веришь, что цветы чувствуют боль?

– Да, я в этом нисколько не сомневаюсь. Научно доказано, что цветы способны чувствовать.

– Тебе не кажется, что твое чувство человечности росло вместе с твоими отношениями с растительным миром?

– Конечно. Я отношу себя к атеистам, но не совсем уверен, что являюсь таковым на самом деле. Я большой любитель природы. Есть люди, которые чувствуют себя одинокими на природе. Но в природе не существует одиночества, если вы способны внимательно наблюдать за происходящей там жизнью. Это неутомимая лаборатория. Одиночество рождается внутри нас самих, потому что мы слепы к миру вокруг. Мое восхищение природой настолько велико, что могу сказать, я почти пантеист. В глубине души я считаю природу божеством. Поскольку человек – это животное, способное развивать свой интеллект и достигать абстракции, его призвание – наделить биологическую природу сознанием, чтобы ее можно было переосмыслить.

– Жан-Жак Руссо сказал, что человечество жило прекрасно, пока мы не создали общество. Согласен?

– Человек – общественное животное. Семя социальности заложено в нашей биологии. Как и кошки, люди не могут жить в одиночку. Суть игры в том, что с развитием технологии зародилась и стоимость, в результате образовались различные классы. Те, кто доминирует, и те, над кем доминируют. Затем люди придумали священство, армии сборщиков налогов и бюрократию, живущую за счет тех, кто работает и платит налоги. Это все общество, которое, надо признать, дало нам и прогресс, так что сегодня мы живем в среднем на 40 лет дольше, чем люди, скажем, в 1870 году.

– Что, по-твоему, нам осталось после Французской буржуазной революции?

– Стереотип. Мы убеждены, что Декларация прав человека и гражданина священна и люди равны из-за какого-то важного документа. Но это совсем не так. У некоторых больше прав, чем у других. У нас осталась еще одна важная вещь – крайний рационализм. В человеческом сознании образовался беспорядок. Робеспьер был сумасшедшим. Он на алтарь возвел Бога разума, но это не сработало.

– Он не включил инстинкты?

– Он не включил чувства. Исключено то, что чувствует человек.

– Эмоциональный интеллект…

– Совершенно верно, это семя нашего всеобщего интеллекта. Сначала решение принимает наше сердце, а затем разум придумывает аргумент. Мы, однако, считаем, что все наоборот. Но это не так, потому что прежде всего человека определяют чувства.

– Как достучаться до человеческого эго, как ввести его в рамки, которые позволят победить материализм? Потому что капитализм – это социальный дарвинизм…

– Согласен. Мы ведем борьбу на два фронта. С одной стороны, необходимо учитывать мир материального и требования людей, напуганных капитализмом, а с другой, нам нужно найти способ использовать ресурсы капитализма, чтобы заставить события развиваться в том направлении, которое мы считаем правильным. В то же время нам необходимо сформировать и другую культуру; я живу в строгом аскетизме не просто так. Это мой способ подчеркнуть важность борьбы за свободу. Я хочу сказать людям, что те, кто путешествуют с небольшим багажом, имеют меньше оков и в глубине души живут более счастливой жизнью, чем те, кто озабочен накоплением богатства. Знаю, это тяжело, но любая революция тяжела. Многие говорят: «Вот это президент, посмотрите, как он живет». Но другие президенты продолжают жить так же, как жили всегда, им и в голову не приходит подражать мне. Проблема в том, что одна ласточка весны не делает. Чтобы добиться даже небольших изменений, нужно много людей.

– Ты столкнулся с определенным социальным вызовом. Когда ты перешел черту и понял, что собираешься сделать что-то, за что можно попасть в тюрьму?

– Я не осознавал последствий. Я принадлежу к поколению, которое верило, что социализм где-то рядом, за углом. Ленин был во многом прав, когда говорил о необходимости создания государства, которое будет стремиться к тому, чтобы социальные классы ушли в прошлое. Моя юность принадлежит миру иллюзий, как и у многих других. По мере развития истории мы осознали, что на самом деле все сложнее. И если мы хотим, чтобы человечество стало лучше, культурный аспект важнее материального, потому что настоящие изменения происходят в голове человека. Многие из тех, кто имел социалистические убеждения и эмигрировал в капитализм, пытаются представить капитализм лучше, чем он есть на самом деле. И есть такие, как я, которые пытаются сделать что могут внутри капитализма, хотя я знаю, что капитализм не решение. Мы должны найти другие пути.

– Что ты думал о свободе, находясь в тюрьме?

– Я воспринимал ее как химеру. Тогда я не знал, ни когда выйду, ни выйду ли вообще. Все, что я знал, – когда это произойдет, я обязательно продолжу борьбу. Ведь то, что меня мотивирует, это именно борьба. Через полчаса после освобождения я сначала поцеловал маму, а еще через полчаса уже был на акции протеста. Я всегда оставался таким, политически активным.

– Воинственным…

– Да, я не президент, я боевик… Знаешь, большая часть того, о чем я тебе сегодня рассказываю, родилась во время моего десятилетнего пребывания в тюрьме в одиночной камере. Без этого глубокого одиночества я не был бы тем, кем являюсь сегодня. Я был бы более бесплодным, более легкомысленным, более поверхностным. Мной больше двигало бы стремление к успеху, я мыслил бы в краткосрочной перспективе, был бы тщеславным, более высокомерным. Иногда то, что плохо, на самом деле хорошо. А иногда наоборот. Люди – сложные существа.

– Что для тебя сегодня свобода?

– Свобода – это время, время заниматься любимым делом. Я свободен, когда занимаюсь своим хобби, тем, что я люблю, тем, что меня мотивирует… Некоторые могут сказать, что на самом деле это мой отчаянный побег от осознания того, что я смертен. Но борьба за свободу – это, по сути, любовь к жизни. Если я потрачу все свое время на зарабатывание денег, выплату кредитов или покупку чего-то нужного, то я не свободен, я – современный раб. Опять же, если есть другие люди, которые тратят свое время, чтобы я мог быть свободен, то и у меня не должно быть свободы и я не должен тратить свое время так, как я хочу. Свобода не может быть достигнута за счет других, жертвующих своей свободой. Это эксплуатация. Вот почему я не могу согласиться с капитализмом.

– Ты сказал, что появление банков – это на самом деле величайшее преступление, поскольку банки забирают деньги трудящихся и наживаются на этом…

– Несомненно, так и есть. Я рассуждаю, как ранние христиане… они не знали процентов… ростовщичества. Но я считаю, мы все несем ответственность за нынешнюю ситуацию, поскольку создали общество, которое вращается вокруг этого…

– Что бы ты сделал, имей восемьдесят миллиардов долларов?

– Этого никогда не случится. Но если бы у меня было столько денег, я бы, наверное, жил как миллиардер, отчаянно раздумывая, кто пытается меня ограбить, ведь это, как мне кажется, должно быть главной заботой каждого миллиардера…

– А что бы ты сделал с этими деньгами для своей страны?

– Я бы не успел даже подумать об этом, потому что очень быстро распределил бы эти деньги… Человечеству нужны огромные инвестиции для спасения жизней… Нам необходимо решать проблему изменения климата. Необходимо переправить огромные объемы соленой воды в сердце Сахары, создать новые реки из тающего льда на севере Сибири. Необходимо создать источники питьевой воды в Монголии, в засушливых районах Азии.

Мы должны попытаться заселить Патагонию, это реально. Мы могли бы изменить климат пустыни Атакама, самой сухой в мире, и посадить там деревья. Это осуществимо, люди могут это сделать. Вместо того чтобы производить автомобили стоимостью миллион или два миллиона долларов.

– Это вопрос эгоизма? Или альтруизма?

– Дело в том, что у крупнейших капиталистических экономик мира нет мотивации поступать правильно. Ведь если бы они решили вырвать бедноту из тисков нищеты, это означало бы ее интеграцию в рынок, что поставило бы под угрозу перепроизводство разнообразного мусора, который, впрочем, в любом случае выбрасывается… Было бы здорово, если бы мы смогли создать сеть из элементарных аспектов цивилизации, чтобы удовлетворить основные потребности всех людей.

– Если говорить о лучшем мире, возможно ли что-то существенно изменить без какой-либо большой войны или катастрофы? Как нам избежать апокалипсиса?

– Не знаю, я действительно не знаю, будем ли мы эволюционировать. Не существует четко определенной силы, способной вызвать апокалипсис, так же как нет и способа его избежать. Я не знаю, как все будет развиваться дальше, но, если мы продолжим в том же духе, результат очевиден – природа сотрет то, что должно быть стерто. Эйнштейн однажды сказал: «Я не знаю, каким оружием будет вестись третья мировая война, но четвертая – палками и камнями». Апокалипсис возможен. Я уверен, что мы живем в мире, полном слепоты, в мире, которым на самом деле никто не правит. Или, выражаясь яснее, единственный тип правления отражается в непосредственной заинтересованности в зарабатывании денег… Итак, нет власти, которая бы приносила нам пользу…

– Может, стоило бы изменить наше восприятие понятия заработка?

– Именно так. Нам нужно начать думать на уровне вида, а не только страны или класса. Это самое сложное. Если мы не будем думать так, значит, мы не думаем о едином целом. Поставить на первое место интересы всего человечества – это будет очень сложно. Правительства на это не способны. Самая большая проблема даже не в этом, а в том факте, что мы вообще не способны критически взглянуть на нашу ситуацию. Это не значит, что мы не можем решить проблему, но это означает, что у нас нет плана. Почему повышается уровень моря? Почему мы загрязняем атмосферу? И так далее…

– Оглядываясь назад, чем ты особенно гордишься?

– Я горжусь тем, что работа, которой я занимался на протяжении многих лет, позволила некоторым людям, жившим в крайней нищете, сегодня жить лучше. Это не означает изменение человечества – это означает, что у людей есть возможность в течение отведенного им здесь, на земле, времени иметь более удобную постель, лучшую крышу над головой, питаться лучшей пищей… Все, что мы можем сделать, это помочь людям сделать их жизнь немного лучше во время этого приключения, которое мы называем жизнью. Это как с моей собакой Мануэлой. Она нашла меня, а я стараюсь готовить ей вкусную еду. Она живет лучше многих собак. И это то, что имеет значение. Если поразмыслить, кем был бы «новый человек», я не уверен, что он не будет похож на доисторического человека. Человек, ходивший со спутанными грязными волосами и с молотком в руке, никого не эксплуатировал.