6 апреля 1994 года

День освобождения Сараева, день бомбардировки Белграда[46], День независимости Боснии и Герцеговины. Всё в один и тот же день. Кому-то понадобилось эти дни втиснуть в один. И я проникся духом торжеств. В тот день я насилу проснулся и решил уйти из режиссуры. Окончательно и бесповоротно. Если продюсерам нет дела до моих страданий, пусть сами заканчивают «Подземелье». Собираю вещи и сбегаю. Актеры следуют за мной. Эти, из продюсерской группы, глазам своим не верят. Они думают, что это какой-то вирус, который пройдет. Они еще увидят, с кем решили поиграть. Просят меня поговорить с Фонлюпом, руководителем продюсерской группы. Я отказываюсь и сообщаю, что не хочу никаких переговоров.

Вилко Филач, оператор, натуралист, человек, которого я встретил в коридоре колледжа Градебны на первом курсе обучения в Праге, все меньше и меньше понимает мою маниакальную преданность кино. Наша встреча тогда в Праге была эпичной, как в фильме «Пугало»[47]. Мы встретились точно так же, как Аль Пачино и Джин Хэкмен. У него были спички, а у меня сигареты. Дружба с Вилко – самое благородное товарищество, которое только можно себе представить. Старше меня на два года, он уже имел опыт работы в нескольких значительных учебных фильмах. Он был единственным великим оператором, не использовавшим отраженный от пенопласта свет. Операторы немного поднадоели с этой игрой света, который ослабевает по мере достижения человеческого лица или любого объекта. Вилко был другим. Прямой, но приглушенный свет. Это была его идея такого использования освещения. Никогда еще ни один оператор не подвергал воздействию света человеческие лица и сцены с таким контрастом и страстью.

После всех совместных приключений, пяти фильмов он выглядит как человек, с которым расставание неизбежно. Главное, чтобы оно не было таким же драматичным, как встреча. Человек, наблюдавший за моими фильмами, не может вынести мук, через которые надо пройти, работая над «Подземельем». Это я могу понять. Так же, как я понял, когда в «Аризоне» он принял сторону художника-декоратора Кляковича, а я покинул съемочную площадку, обиженный и одинокий. Тогда мне подумалось, что, хотя мы и начали карьеру вместе, это вовсе не обязано длиться вечно. Однако на этот раз, выбирая между более комфортной жизнью и бешеным темпом, который я навязываю, он предпочтет первое. Он влюблен, после нескольких распавшихся браков, в некую Франю, и эта женщина мне совершенно не нравится. Я спросил, продолжит ли он съемки в Белграде за сниженный гонорар, чтобы мы могли вообще закончить фильм. Моим аргументом было согласие актеров. Он ответил, что он не актер и нечего его с ними путать. Не знаю, сказал ли он это потому, что его бывшая жена была актрисой.

– Свобода! – орал я в открытое окно машины.

Больше никаких обязательств, я не хочу заниматься кино, впереди маячат извилистые дороги, а вместе с ними еще более неопределенное будущее. Итак, в школу не идем, полная свобода.

Засыпаю с ощущением, что через мою голову проходит сплошная линия на шоссе.