САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. ЗИМНИЙ ДВОРЕЦ. 25 мая 1743 года

Где творятся события в наш просвещенный восемнадцатый век? На фронтах и в высоких кабинетах. А кто формирует общественное мнение? Газет и журналов практически нет даже в Санкт-Петербурге. Никаких соцсетей не существует априори. Тогда кто и что?

Очень просто. От Петербурга и до самых, до окраин, от южных гор до северных морей, повесточка и общественно значимые события происходят на всяких местных светских или купеческих сборищах, где собирается местная элита, общается, выпивает, чинно танцует или пускается в лихой пляс. В провинции, конечно, и труба ниже, и дым пожиже.

Но у нас же сам стольный блестящий Санкт-Петербург! Век-то просвещенный! У нас, может, и собираются купцы в трактирах делать свою негоциацию, но великолепный Императорский двор – это элита элит Империи. Самые-самые сливки. Поэтому и собираются приличные люди на сходку на всякие праздники и балы, государыней устраиваемые.

Людей посмотреть, себя показать, узнать расклады при дворе и в столице, что там за границей и на войне, какие виды на цены, поручкаться, раскланяться, потолковать. Императрице напомнить о своем существовании.

Делается это и на таких балах, как сегодня. Особенно на таких.

Роскошный Императорский бал. Музыка. Разряженные гости по одному или парами, а то и семействами (конечно, только старшие дети, которые представлены ко двору). Самые родовитые подходят к государыне, чтобы приветствовать ее императорское величество. Кому-то она улыбнется, кому-то скажет пару слов, а кого-то ограничит сухим прохладным кивком.

Вообще, бал и прочие подобные мероприятия это, ко всему прочему, смотр и показ потенциальных невест и женихов. Обсуждаются возможные партии, молодые люди и их родители присматриваются и изучают варианты.

Пришел мой час выйти на сцену.

Объявляют на весь зал:

– Его императорское высочество государь цесаревич наследник престола Всероссийского, владетельный герцог Голштинский Петр Федорович! Внук Петра Великого!

Да-да. Так звучит мой титул полностью. Почти полностью. Я еще кое-где герцог, принц и граф. Но титулование согласуется с императрицей. Не все мои титулы признаются в России. А некоторые Матушка решила «не обострять». В конце концов, ее саму в Европе императрицей мало кто признает. Царица и великая княгиня.

С высоко поднятой головой торжественно вхожу в зал. Что ж, Матушка вернула меня в высший свет, и весь высший свет, все его представители, представительницы и особенно молодые барышни смотрят на меня. Смотрят по-разному. У всех разный интерес к моей не очень скромной персоне. Киваю сиятельным мужам и матронам, слегка улыбаюсь их дочерям, но нигде не задерживаюсь ни на мгновение. Трон там, впереди.

Уверенно, но без суеты гордо склоняю голову перед императрицей. Говорю:

– Ваше императорское величество. Счастлив вас видеть в добром здравии и ослепительной красоте. Ваш Императорский бал блистателен, но своим сиянием вы затмеваете всех.

Я тут научился цветастым дворцовым политесам. С волками жить – по-волчьи выть, как говорится. Этикет высшего света и высшего сорта.

Живу теперь с этим.

Кивок с улыбкой.

– Здравствуй, Петр. Рада тебя видеть. Займи свое законное место по правую руку от меня.

Смиренно склоняю голову.

– Благодарю вас, ваше императорское величество.

Место действительно мое законное и уже привычное. Наследник престола. Это никого не удивило. Удивил мой наряд – необычайно богатый камзол полковника Кирасирского моего имени полка со всеми орденами, полагающимися мне, включая цепь ордена Андрея Первозванного. И голубая лента через плечо. У Брюммера вон только лента. Он иностранец, а я свой, но и голштинец тоже. Потому розочка моего фамильного ордена Святой Анны на эфесе шпаги. Я словно на парад явился.

– Вице-канцлер граф Бестужев-Рюмин Алексей Петрович, с супругой и сыном…

– Маркиз Антонио Отто Ботта д'Адорно, посланник цесарский…

Что ж… А вот и сюрприз.

– Граф Бестужев-Рюмин Михаил Петрович с супругой! Графиня Анастасия Павловна Ягужинская!

Пока сенсации нет. Подумаешь. Ходят тут всякие. Посланник с супругой, он же старший брат вице-канцлера графа Бестужева-Рюмина. Ну, женился он неделю назад на вдове генерал-прокурора графа Ягужинского. Ну и что? Тут это часто. Дочь именовали отдельно оттого, что фамилия другая. А Андрейка Бестужев, вижу, от того, что его «сыном» только нарекли, бесится. Маловат умом моего здешнего тела ровесничек.

«Молодожены» почтительно подошли к трону. Ну, тоже ничего необычного. Поклон графа, реверансы обеих графинь, верноподданнические восторженные слова и уверения.

Михаил Петрович почтительно говорит:

– Ваше императорское величество, разрешите вам представить мою приемную дочь графиню Анастасию Павловну Ягужинскую.

Вновь реверанс.

Настя волнуется. Ну, еще бы! Такое событие!

– Ваше императорское величество, для меня честь и счастье быть представленной вам.

Кивок. Весьма благосклонный.

– Рада видеть вас при дворе, графиня.

Императрица приняла их уверения и отпустила с миром. Те отошли на указанное им место.

Потом потянулась обычная нудятина, за что я и не люблю эти официальные представления. Князь такой-то с женой и дочерью, граф такой-то с женой и сыном… Ну, и так далее. Две сотни пар и полторы сотни неокольцованных. Хорошо хоть большая часть свитские или уже с обеда с императрицей и в отдельном времени на представление не нуждаются. А то бы до утра всех представляли.

Наконец, все это безобразие окончилось. Начинается уже сам бал. Вот сейчас и начнется настоящее веселье. Я-то знаю сценарий сего мероприятия, а они – нет. Ну, ладно. Знают не все. Сейчас узнают.

Я почти сдержал злорадную улыбку. Не люблю я их. Ну, почти всех. Как и они меня. Серпентарий в чистом виде!

И вот, как говорится: «Средь шумного бала, случайно…»

Нет, конечно, все было не так и совсем не случайно.

Церемониймейстер объявляет:

– Императорский бал! Менуэт! Право открыть Императорский бал высочайше даровано его императорскому высочеству государю цесаревичу наследнику престола Всероссийского, владетельному герцогу Голштинскому Петру Федоровичу! Внуку Петра Великого! И графине Анастасии Павловне Ягужинской!

Зал ахнул. По-моему, пара девиц упала в обморок.

Бывает. Дело-то житейское.

Отстегиваю шпагу и передаю камердинеру.

Уверенно и торжественно подхожу к Бестужевым-Рюминым и Ягужинской. Дамы болтали с какой-то фрейлиной из третьего ряда с розой в прическе и ее, наверно, дочкой. Их собеседницы в удивлении. Настя едва на ногах стоит. Волнуется. Нет, для нее и Бестужевых это не было неожиданностью. Такие дела так, с кондачка, не решаются. Все согласовано. Но все же.

Все же…

Склоняю голову перед графом и графиней.

– Дозволено ли мне будет пригласить вашу дочь на танец – открытие Императорского бала?

Они степенно кивнули.

Завертелись Колеса вселенной. Это не просто танец. Это знак. Это заявление.

ВСЕМ.

– Графиня, – это я уже склонил голову перед Ягужинской, – дозволено ли мне пригласить вас на менуэт?

Настя делает реверанс и невесомо подает мне руку.

Я веду ее сквозь выстроившуюся вокруг толпу на наше место во главе пар, которые встанут за нами.

Мы киваем в ответ на кивки, склоненные головы и поклоны. Конечно, графиня светится от счастья. Она вся блистает. И естественной красотой, и станом, и платьем, и прической, и бриллиантами. Лучшие портные и «стилисты»-куаферы государыни поработали над ее образом. Уж Лиза постаралась утереть всем нос.

Политика, будь она неладна! Да интриги дворцовые!

Анастасия победно поглядывает на завистливо и зло глядящих конкуренток. Я ее понимаю. Нет, она мне не невеста и не будущая жена. Не хочет матушка-императрица наследнику престола неравнородного брака. С принцессой – и точка! Ну так мало ли кто чего хочет? Законом не определено. На все воля монарха. Дед вон с бабкой не заморачивался. Повелел и все. И виват, Екатерина Первая! Да и сама Лиза тоже не особо заморачивалась. Так что… Но… Как сложится. Жизнь и настроения Матушки переменчивы. Так что Настя вполне может надеяться. Ну, где-то в глубине души, конечно.

Но может.

И все делать для осуществления своей мечты.

Только что императрица благословила нас на открытие Императорского бала. Это официальное признание нашей пары. Мы уже не парочка на один танец в общей кутерьме бала. Нет, мы уже нечто большее.

Первый шаг сделан. Возможно, и на ее пути к Короне.

Потому и поглядывает Настя победно, расточая обворожительные улыбки.

Фаворитка цесаревича – это просто верх мечтаний не только всех собравшихся тут девиц из самых знатных родов, но и их многочисленных родственников и политических кланов.

Фаворитка – это не только и не столько место рядом с наследником и не только сверкающие бриллианты и наряды. Это огромное влияние. Это место в обществе. Теперь многие будут искать к ней подходы и рассчитывать на благосклонность в решении их каких-то своих дел. Говорят в народе: «Ночная кукушка всегда перекукует дневную». Через фаворитку можно решать дела с цесаревичем, а через него и с императрицей.

Поэтому я понимаю графиню Ягужинскую, ее родню, того же вице-канцлера Бестужева-Рюмина, который многое сделал, чтобы мой и государыни выбор пал именно на Анастасию. Бестужев думает, что вытащил золотую счастливую карту.

Ну-ну.

Вот мы и дошли до места. Поворачиваемся лицом друг к другу.

Я склоняю голову.

– Графиня.

Ягужинская делает реверанс.

– Ваше высочество.

Она подает мне руку.

Зазвучал оркестр. И мы закружили в сложных па менуэта. Она прекрасно танцует. Я тоже долго брал уроки. Мы хорошо смотримся вместе.

Завидуй, дворцовый серпентарий, чтоб вы все тут подавились от злости! И сдохли через одного!

Лесток, вижу, пунцовый стоит. Кровь в голову ударила. Так и инсульт можно словить. Надо прописать ему кровопускания. И денег взять за процедуры вперед, а то из гроба сделает вид, что меня не знает.

Я отвлекся.

Фаворитка – это не только про балы. Это одна из высших фактических придворных должностей! История знает массу примеров, когда фаворитки в реальности управляли целыми государствами. Францией, например. У нас должности официальной метрессы короля или дофина нет, нам эти извращения католиков не нужны. Но всегда и везде кто-то в опале, а кто-то в фаворе. И как ты положение Насти ни назови, но все уже просчитывают свои возможные убытки или преференции от того, что она рядом со мной.

Потому и летит над паркетом в менуэте моя счастливая фаворитка.

И вот волшебство танца окончено, и мы возвращаемся к трону.

Императрица кивнула нам.

– Вы хорошо танцевали и хорошо смотрелись вместе. Графиня, я повелю зачислить вас в число моих фрейлин. Так что мы теперь будем часто видеться.

А вот это уже не пощечина, это просто удар под дых и завистникам, и прочим кланам!

Замечаю у подруги Настиной, с которой она до танца беседовала, глаза на мокром месте. Платочком промокает. Едва сдерживается, чтоб не разрыдаться.

Какая-то девица просто выбежала из залы. Наверное, носик припудрить.

Умеет, Лиза, ох, умеет!

Реверанс Анастасии.

– Благодарю вас, ваше императорское величество! Для меня настоящее счастье прислуживать вам.

– Вот и славно. Отпускаю вас.

Как я докатился до такой жизни? А, очень просто и банально. Меня вызвала на ковер Матушка и дала звиздюлей. Спросила: а не охренел ли я часом? Не так, конечно, спросила, но почти.

Явился я к ней буквально галопом, ведь записка от нее с желанием меня видеть была довольно сухой, да так, что я почувствовал себя нашкодившим щенком, который нагадил в любимые тапки хозяйки.

– Матушка, звали?

Кивок.

– Звала, Петер.

О, даже не любимое ее «Петруша». Да, где-то я накосячил крепко.

– Слушаю, Матушка!

– Петр, я недовольна твоим легкомысленным поведением.

Молчу. А что тут скажешь? Сейчас все узнаю из первых уст.

– Ты – цесаревич и мой наследник. Своим поведением ты не только ставишь под сомнение свои будущие права на престол, но и ослабляешь власть моей короны.

Ого! Что-то я видимо действительно где-то начудил!

– Ты игнорируешь свои обязанности цесаревича и второго, после меня, человека на трон Всероссийский. Ты обязан присутствием при дворе поддерживать, мою царственную власть и свои будущие притязания на престол. И что мы видим? И слышим? Весь высший свет Империи шепчется, что ты сторонишься света и не флиртуешь с женщинами, что либо ты глубоко болен, либо у тебя проблемы по мужской части, либо ты вообще интересуешься мужчинами. Все четыре варианта опасны для нас.

– Но, Матушка…

– Молчи. Я знаю и о том, что это не так. Ты пойми, высшему свету безразличны разные балерины, как и девки всякие крепостные. Это ничего не меняет. Тем более что ты ведешь себя крайне легкомысленно, меняя опекаемых балерин, как перчатки. Покинутая тобой тут же начинает рассказывать окружающим, что ты ужасен, глуп и отвратителен, как кавалер-ухажер. Ну, не хочется им отдавать тебя подружкам. И слухи не только множатся, но и перевираются подробностями от твоих и моих недоброжелателей. Зверушек режет, слуг пытает и женщин боится!

Я молчал.

Что тут скажешь?

Взбучка продолжалась.

– Ты ведешь себя, как мальчишка! Возишься со своими потешными шарами и рисунками! Дворец и двор – это не прожекты! Это реальная и часто смертельная жизнь для всех нас!

– Тетушка, но…

– Рот закрой! Мне про важность красоты и крепкости телесной для власти моей кто говорил? А сам что творишь? Не полез бы ты в Гельсингфорс – вопросов бы не было! Думали бы все, что «мал еще наследник». А ты с той поры для всех взрослым стал. Если «героический» наследник нелюдим и чудит, если играется в игрушки, зверушек режет, если, в твоем-то возрасте, избегает женщин высшего света, то считают наследника слабым умом, от ущербности своей общества избегающим. И твой шар никого в том не переубедит. Я же тебя умным всем заявила, а ты? Мои позиции с того тоже слабнут.

Тетка вздохнула глубоко. У нее явно наболело, точнее ее допекли. Да и права она: всякая власть стоит на оправдании надежд общественности.

– Я что, выписала тебя из Киля, чтоб ты тут в игрушки игрался? Или чтоб меня поддерживал и готовился после моей смерти править великой Империей, которую я хочу построить? – уже спокойней, но с досадой продолжила Елисавета. – Или ты и вправду смерти моей и своей хочешь в ближайший год-два? Так высшему свету это только дай. И так у нас заговор на заговоре, если ты не знаешь. Ушаков и его Тайная канцелярия делают мне тревожные доклады.

Она помолчала.

– Почему у тебя до сих пор нет официальной фаворитки при дворе?

– Но, Матушка, вы же мне подыскиваете невесту.

Вздох.

– Нет, ты точно дурак, и пора браться за твое воспитание. Все порядочные аристократы имеют фавориток или фаворитов. Это признак хорошего тона при дворе. Наличие мужа или жены ничуть не отменяет факт наличия, подчеркиваю, признанного наличия фаворита или фаворитки. Не всегда с ними даже спят. Важно то, что они у всех есть. Дети от фавориток не наследуют титул и имения, но это имя и статус, – тетушка решила заполнить «пробел» в моем образовании, – фаворитка должна быть рядом, а там переписывайся ты хоть с Вольтером – на здоровье! Твоя свадьба – это государственный вопрос. Чувства тут ни при чем. Меняй фавориток, если очередная надоела. Это показывает твое положение и здоровье. В том числе родителям будущей невесты. Если тебя волнует, что скажет твоя Каролина по поводу фаворитки, то, поверь мне, у них там порядки такие же! Нос воротить не будет! Да и лучше невесты есть. Во многих домах уже присматриваются, а не выдать ли за тебя замуж своих принцесс.

Знает тетка, как взять за живое. Я от ее планов с возможными кандидатками уже второй год вздрагиваю.

Императрица протянула мне листы бумаги с рисунками и текстом, от руки написанным.

Принял их опасливо.

– В общем, так, я тут тебе подобрала три кандидатки в фаворитки – кто они, что они и кто за ними стоит. Выбор за тобой, принесешь мне на утверждение. И помни, фаворитка – это не про постель. Это про политику. И я бы остановила выбор на Насте Ягужинской. Она мне нужна.

Видел я на балах эту Ягужинскую. Конечно, она не похожа на образ из фильмов, но тоже вполне себе барышня – красивая и стройная, впрочем, последнее может и минус, тут моды на женские прелести иные, но мое какое дело? Никаких «гардемаринов» в ухажерах нет. И вообще нет. Проверено. А потому – если сказала Матушка: «Ежик мягкий – садись!», то так тому и быть. Ей виднее. И что-то она явно задумала. Пакость какую-то. Иначе зачем ей Анастасия?

Вот мы с Настей и в центре всеобщего внимания. Что придумала императрица – я пока не знаю. Но я знаю ее. Кино еще будет.

Сколько недобрых взглядов вокруг… Мне счастливую Анастасию даже жалко.

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. ЗИМНИЙ ДВОРЕЦ. 25 мая 1743 года

Елисавета Петровна была довольна. Бал удался. Судя по взглядам и поведению, цесаревич взялся за ум, и толк из этой пары будет. Хотелось бы и самой потанцевать, но дальше идет польский танец. А он быстрый. Она же тяжела за прошлый год стала. Все вроде делает, как Петруша советует, а вес она никак не сгонит. Танцевать ногам больно. А ей еще весь бал принимать. Хорошо, что она в любой момент присесть может. А то натерпелась уже при Анне Иоанновне. Упокой ее Господь, а с ней и ее память.

Цесаревич занял свое место. Ну, пусть постоит с Ягужинской рядом. Обозначит. Все отметят. Воркуют о чем-то. Она улыбается. В общем, он здесь, все внимание на эту пару, а значит, и по делам отойти можно.

– Алексей Петрович, – императрица сказала, чуть наклонившись к Бестужеву.

– Да, государыня.

«Граф-то прям сияет».

– Есть ли у вас новости? – продолжила Елисавета.

– Да, государыня, – чуть наклонившись к собеседнице и не отводя от нее глаз, ответил вице-канцлер.

– Вот и хорошо, – повернувшись к нему сказала царица. – Давайте прогуляемся в более тихую залу.

– С превеликим, ваше императорское величество, удовольствием.

– Петр, – императрица обратилась к увлеченному беседой с Анастасией наследнику.

– Да, Матушка, – сразу оторвался цесаревич от беседы.

– Посмотри пока за балом, а мы с Алексеем Петровичем по делам пройдемся.

– Будет исполнено, государыня, – с легким поклоном племянник «отпустил» на разговор тетушку.

– Помоги тут Петеньке, – это Елисавета, уходя, сказала тихо Разумовскому.

Алексей едва кивнул. Малороссийский пастушок, год назад ставший графом и полгода как супругом государыни, знал свое место. Они с Лизонькой вместе. Для его личного счастья и не надо большего. Статус самого богатого человека России он обретет позже.

Царица с графом неспешно прошли следующую залу. В ней суетились слуги, да и музыка звучала громко. А за дубовыми дверями второй залы оркестра и шума бала было уже почти не слышно.

– Так что у нас нового, граф, – спросила императрица, встав у окна.

– После нашей виктории у Корпо шведы стали сговорчивее, бегство контр-адмирала Фалькенгрена с эскадрой сильно убавило их запросы, – начал с хороших новостей Бестужев.

– Чего же они теперь просят?

– Да, почти все то же, только вот контрибуции больше не хотят, и с королем готовы принять наши условия, – продолжил доклад вице-канцлер, – они бы и больше уступили, вот только голштинцы…

– Что голштинцы? – переведя взгляд от окна на собеседника спокойно спросила императрица.

– Присланный цесаревичем Брюммер уговорил Либераса поддержать на шведский трон дядю Георга, а не регента Голштинского, – пояснил Бестужев, – шведы оживились, видя нестойкость нашей позиции.

Императрица отвернулась к окну.

– Что-то еще? – сказала она непринужденно.

– Да, шведы торгуются за границы в Финляндии, – ровным тоном продолжил вице-канцлер, – они готовы уступить в Карелии, но не хотят отдавать Гельсингфорс и Борго.

– Алексей Петрович, – императрица заговорила, глядя в окно, – в Борго присягнули мне и цесаревичу, и они под моей рукой. И останутся под моею дланью. А вот Гельсингфорс можно и вернуть, в обмен на всю западную часть Карелии.

Бестужев поклонился.

– А по особе кандидатуры наследника шведского, государыня, что решите? – осведомился он.

«Как же эта ненужная война меня достала!» – подумала Елизавета, потирая висок.

– Мне все равно, кто из родственных нам голштинцев на трон там сядет, – сказала она уже с небольшим напряжением, – мы это с цесаревичем обсуждали, Брюммер – человек Петра.

– Но принц Георг Людвиг Гольштейн-Готторпский – генерал прусской службы, – начал возражать Бестужев.

– А Адольф Фредрик, вашими усилиями, женится на британке? – превозмогая мигрень, императрица уставилась в глаза вице-канцлера.

– Мы его предостерегли от этого шага, – начал тушить пожар Бестужев.

– А Петр благословил, – снова отворачивая голову, продолжила царица, – он старший в Гольштейн-Готторпском доме, потому пусть и решает.

– Хорошо, Матушка, – вице-канцлер вернул своему голосу спокойствие. Его такой марьяж регента Голштинии вполне устраивал. Старый дипломат понимал, что трудно сейчас добиться большего. Вот войдет в силу Настенька… Жаль, что не женился брат раньше.

– Да и договор с пруссаками не вы ли, Алексей Петрович, в марте заключили… – с легким ехидством заметила императрица, – теперь у нас с ними на двадцать лет «мир и спокойствие».

Давая понять, что аудиенция закончена, Елисавета Петровна пошла к выходу. Польский танец завершился, по порядку скоро буден англез, его пропустить императрица себе не может позволить.

СВЯЩЕННАЯ РИМСКАЯ ИМПЕРИЯ. КНЯЖЕСТВО АНГАЛЬТ-ЦЕРБСТ. ЦЕРБСТ. КНЯЖЕСКИЙ ЗАМОК. 5 июня (25 мая) 1743 года

Цербст – городок не большой. Столица, но не Берлин, здешняя речушка Нут, текущая до Потсдама, далеко не Одер. Да и замок здесь пожиже чем в Штеттине, хоть тот тоже основан славянами. Иоганна никогда и не слышала сербской речи в своем теперь городе, когда-то бывшем Сербском. Ее родной Ойген – изначально бодричская крепость Утин. Дочка вот ее могла бы править и настоящими славянами.

Нет. Именно такого желания у Софии не было. А просто править не отказалась бы и Иоганна. Без разницы кем. Но пока приходится довольствоваться мужем и доставшимся ему пополам с братом в правлении Цербстом. Дочь же она бы и так в Россию не отпустила. Если б только не захотел кузен Фридрих, то уж доброго своего муженька Кристиана Августа она бы от разрешения удержала. Но пока вроде все хорошо складывается.

В прошлом августе Иоганна получила письмо. От племянника из Санкт-Петербурга. Тот советовался. По совершеннолетии Карл Петер Ульрих хотел отдать наместничество над своим герцогством не старшему ее брату, бывшему пока в Голштинии регентом. Адольф Фредрик княжил и в епископстве Любекском и не особо был мил к взлетевшему к русскому трону сыну умершего двоюродного брата. Да и отказ самого Карла Петера Ульриха, ставшего русским наследником, от шведской короны давал самому Адольфу шанс сесть на стол в Стокгольме.

Карл Петер же писал, что хотел бы видеть наместником Гольштейн-Готторпским Георга – младшего брата Иоганны и Адольфа. Тогда Иоганна не стала влезать в династические споры, отписала, что ей все дороги и пусть сами решают. Но в марте Георг признался в любви ее дочери. И понимая перспективы, Иоганна довела Софию Фредерику и Георга Людвига до помолвки.

И вот новое письмо.

Снова курьером. Из Гельсингфорса.

Выхоженный ею после ранения год назад гофмаршал племянника барон фон Брюммер нашел возможность сообщить, что «Петр Федорович» продвигает Георга в наследники шведские. Чему Отто не просто свидетель, но и участник. Сам, мол, ездил в Або и убедил в том некоторых участников переговоров. И русских, и шведов… Дело якобы уже решенное.

Полезный Отто человек, вот и о том, что племянник становится жестоким (дыбу завел, животных режут…), упоминает. Вскользь. Не ругая, а скорее гордясь своим герцогом. Ну да и бог с ним.

Что же теперь делать…

Если все действительно на переговорах все так, то скоро об этом узнает Фридрих Прусский. Георг у него полковник. Так что неровен час Фридрих II прикажет ему жениться. И сыщет сам из своих родных сестер невесту. Ту же Луизу или Анну.

Помолвка своего офицера с Софией Августой Фредерикой Ангальт-Цербстской короля Пруссии не остановит.

А значит, надо действовать!

Походила дочь в невестах пару месяцев и хватит.

Георг приезжает завтра. Иоганна Елизавета покажет письмо ему и мужу. Они не будут с ней, княгиней Ангальт-Цербстской, урожденной герцогиней Гольштейн-Готторпской, спорить.

А дочь? Пусть только возразить попробует!

Да и не будет она возражать. Умная выросла девочка.

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. ЗИМНИЙ ДВОРЕЦ. 25 мая 1743 года

Мы с Настей танцевали аллеманду. Она, сверкая бриллиантами и улыбкой, просто упивалась завистью и волнами ненависти. Как же они все ее достали! Как она их всех ненавидит! Впрочем, как и я. Интересно, есть в высшем свете хоть несколько лиц, которые с приязнью относятся друг к другу? Вряд ли.

Анастасия действительно хорошо танцевала. Этого у нее не отнять.

В чем еще наше преимущество, как признанной императрицей пары? Хотя бы в том, что нам можно нарушать все нормы приличия на балу, и мы не обязаны менять партнера после каждого танца. Вообще не обязаны. Да что там не обязаны, будет дикой глупостью это сделать!

Нет, мы были вместе. Я ей что-то говорил, она улыбалась, что-то отвечала. Насколько она хорошая собеседница, я еще не понял. До бала мы виделись (не считая прошлых балов) всего несколько минут, и все по делу сценария – кто где стоит и что говорит/делает. Так что реально со своей новой пассией я познакомился только здесь.

А она вполне мила. И язычок подвешен. Я про беседу если что. Явно образована, с хорошим словарным запасом. Насколько глубоки ее познания, я не мог определить на балу, но для танца она была вполне и грамотно остроумна, и за словом в карман платья не лезла. Что ж, посмотрим. Мне с ней детей не крестить. Хотя кто знает?

Она пока выше меня. Чуть-чуть. Но очень стройна. Танцуемый нами немецкий танец позволяет партнершу за талию обнимать. И чуть ниже. Танец летел легко и непринужденно…

Вечер был прекрасным.

По залу прошел шелест.

Мы синхронно обернулись, остановив танец. И не только мы. Оркестр замолчал.

Императрица, вся красная от гнева, стояла посреди залы.

– Подойди!

Это касалось той женщины, с которой в начале бала общались Анастасия и ее мать.

Та, бледная, подошла.

Тут я обратил внимание, что у Анны Лопухиной (а это была именно она) такое же платье и такая же роза в волосах, как у ее государыни.

Я знал эту историю, но не думал, что это случится сегодня. В общем, Лопухина уже много лет ведет войну с Елизаветой. Дразня ее, как только возможно. Подкупала портных и узнавала, в каком наряде будет на балу цесаревна, и приходила первой и в таком же, унижая ее раз за разом. А однажды устроила прием у себя и, выведав у очередного портного подробности ткани платья цесаревны, перетянула всю мебель этой тканью и шторы повелела повесить из того же материала. И когда вошла цесаревна в таком же платье… В общем, над ней потешался весь высший свет. Лизавета ничего ей сделать не могла. Тогда… Но не забыла. Она вообще никому ничего не забывает.

Никогда.

Самое неприятное в этой истории то, что рядом с Лопухиной все время была мать Анастасии. Поэтому ужас в ее глазах я вполне понимаю. Сейчас Матушка развернется. Мало не покажется никому.

Заигралась Лопухина. Да и мать Насти тоже. Тем более в такой день!

Твою ж мать!

О чем бабы думают? Непонятно. Неужели неясно, что времена изменились, и за такие шалости Сибирь – просто санаторий?

Ведь у Ушакова дыба вовсе не для научных опытов!

– Петр…

Я Настю почти держал на руках.

– Тихо, душа моя, тихо. Я рядом. Все хорошо.

А хорошо ли? Не факт. Не зря Матушка настаивала именно на Насте Ягужинской и что она ей нужна. Сейчас вообще может случиться что угодно, и я Настасье ничем не смогу помочь. Елизавета Петровна никому никогда ничего не забывает, умеет ждать и мстить. И дураки/дуры, кто этого еще не понял. Сейчас она всем все покажет сполна.

Взбешенная императрица крикнула:

– На колени!

Лопухина буквально рухнула на колени:

– Матушка, прости, Матушка… Бес попутал… Я…

Но царица, разумеется, ее не слушала.

– Менгден! Мария!

Фрейлина подбежала:

– Да, моя госпожа.

– Ножницы!

Та, бледная, словно смерть, быстро достала искомое и передала государыне.

Императрица спокойно и тщательно вырезала розу из волос ненавистной Лопухиной. Вместе с прядью волос.

– Бал продолжается! Танцуйте! И ты танцуй!

Лопухина просто обмякла и свалилась на бок. Вокруг продолжились танцы. Императрица стояла над поверженной. Фижмы – жесткий каркас юбки из пластин китового уса – не давали униженной женщине встать.

Никто не подал ей руки. Даже дочь.

Мне было видно, как у стены, опершись на колонну, усмехнулся Ушаков…

Радовался глазами вновь побелевший Лесток.

Настя с ужасом смотрела на происходящее.

– Петр, увезите меня отсюда, умоляю…

Она шептала, но я ее услышал.

Смотрю на Елизавету. Та ловит мой взгляд. Вопросительно киваю в сторону выхода. Лиза, подумав мгновение, кивнула, указав взглядом на Анастасию. Да, маленьких попросим убрать от ваших экранов. То, что здесь сегодня будет, лучше не видеть слабым нервами.

Не говоря ни слова, подхватываю девушку под руку и быстро вывожу из зала. Нас проводили взглядом лишь несколько человек, включая мать и отчима Насти. Они видели, что я увожу их дочь с собой, но не препятствовали этому. С некоторых пор выбор был сделан, и я имел при людях на нее права. Сегодняшнее событие лишь ускорило процесс. Больше никаких политесов. Она идет со мной. Точка.

Впрочем, я понимал и ее мать, и ее отчима. После сегодняшнего можно ждать чего угодно – вокруг трона начинается буря. Смертельный ураган. Если что, я Настю не спасу от гнева императрицы, но шанс есть. Да и, собственно, а что скандального в моих действиях? Анастасия Павловна Ягужинская – моя официальная фаворитка, наш союз высочайше одобрила сама императрица. Так что все прилично…

Мысли текли сквозь мою голову, но не задерживались там. Мне было не до того. На ступеньках дворца Насте стало дурно.

Кричу какому-то лакею:

– Эй, карету мою к подъезду! Быстро!

Голос у меня доламывается, но еще тенор-альтино, потому разносится звонко. Лакей оглянулся и, увидев меня, сразу исполнять убежал.

Лекаря кликать не стал. Зачем он мне? Сам такой. Обморок «лечить» не сложно.

Пока буквально дотащил девушку до выхода, карету уже подали.

– Настенька, осторожно… Вот так… Молодец…

Она слабо говорит:

– Не уходи… Не оставляй…

– Тихо-тихо. Я здесь. Мы едем ко мне во дворец. Там успокоишься и отдохнешь. Выпьешь моих капель. Там у меня хорошо и спокойно. Верь мне.

Кивок.

– Верю. Не уходи.

– Настенька, мы едем ко мне. Зачем мне уходить? Успокойся. Твои позже подъедут. Все будет хорошо.

Она вновь кивнула.

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. ВАСИЛЬЕВСКИЙ ОСТРОВ. ДВОРЕЦ ПРОСКОВЬИ ФЕДОРОВНЫ. 26 мая 1743 года

– Это ваш «огненный газ», Михель? – профессор Крафт внимательно смотрел на своего адъюнкта.

– Кислород, оксиген, господин Георг Вольфганг, – уточнил Ломоносов.

– Говорящее название, – протянул академик, разглядывая содержимое висевшей над прокаливаемой индийской селитрой колбы, – он что-то окисляет?

– Да, ваше высокородие, – с долей гордости проговорил экспериментатор, – этот газ является основой многих кислот, мы уже с Рихманом проверяли.

– Что ж, поздравляю, молодой человек, – Крафт выпрямился и выглядел воодушевленным, – конечно, я еще сам перепроверю, но открытие нового вещества в нашей Академии событие величайшее!

Ломоносов был похвалой доволен. Открытие нового газа открывало ему и дорогу к званию академика. Да и сам газ мог иметь большую для наук и ремесла пользу.

– Должен отметить, Мишель, что вы провидец и быстро получили заявленное в опыте, – продолжил хвалить адъюнкта Георг.

– Быстрому успеху беседы с цесаревичем Петром Федоровичем способствовали, – пояснил Михайло и, видя, удивленный взгляд наставника, продолжил: – Он вспомнил, что читал в Кильской библиотеке о том, что голландец Корнелиус Дреббель при нагревании селитры получил приятный при вдыхании газ, я же сам еще пару этих селитр, кроме этой, до получения оксигена и перепробовал.

– Похвально, похвально, Михель, – академик говорил явно с гордостью, – везение в науке важно, а уж если у нас такой прозорливый и просвещенный кронпринц, то большая будет польза Академии от этого.

– Извините, господа, – прервал научную беседу появившийся в дверях тучный профессор фон Винстгейм, – Михайло Васильевич, не могли бы вы закончить демонстрацию эксперимента. Вас там из Тайной канцелярии спрашивают.

Крафт и Ломоносов переглянулись.

– Идите, Мишель, – отозвался Георг, – я послежу чтоб все прибрали, а как вернетесь, мы ваши записи посмотрим.

Ломоносов снял маску, перчатки, фартук и зло глянул на Винстгейма. Стоявший за тем в дверях сержант удержал порыв Михайло высказать «наглому пруссаку» все за прерванный опыт.

Глаза приведшего конвой тоже светились. Русский выскочка наконец нарвался. Может, он и гений, но и гениям за свои слова отвечать надо. Особенно когда их граф Ушаков к себе просит.

Михаил навис над толстяком.

– Не по-твоему ли навету это беспокойство?

– Нет Михель Басилич, я только их проводил, – отстранился Винстгейм, – дело у них государево.

– Ведите, служивые, – зыркнув на немца, приведшего солдат, отрубил Ломоносов по-русски.

Шагнув за дверь, он мысленно продолжил: «Господи! Ну почему сегодня?»