МОСКОВСКАЯ ГУБЕРНИЯ. ПЕРШПЕКТИВНАЯ ДОРОГА. У СЕЛА ВСЕХСВЯТСКОГО. 23 декабря 1743 года

Четвертый день катим мы с Матушкой, половиной ее двора и гостями в Москву. Родные снежные просторы за полузамерзшими окошками уже надоели. Нет. Не надоели. В печенках сидят. До отвращения уже. Это когда из Екатеринбурга поездуешь в Хабаровск на поезде и наблюдаешь сплошную, изредка прерываемую реками и городами тайгу. Без конца и края.

И все же впечатление разное. В купейном вагоне природа за окном – картинка, ты в своем мирке едешь. Здесь же трудно не прочувствовать прелести русских зим.

В Москву с царицей едут только свои. Охрана сгоняет встречных и прилипал на обочины. Впрочем, и попутчиков по вагону поезда на третий день знаешь уже как облупленных. Если молод и холост, то некоторых из попутчиц даже глубже. Но здесь у нас поезд приличный. Санный. Императорский. Все или семьей, или в «однополых» возках едут. Иногда только пересаживаемся.

Вот и сейчас ко мне теткин муж подсел. Греться. Тетка «беседует с дамами», а нормальной печкой я только ее возок, «возок цесаревича» и свой под голштинским гербом успел оборудовать. В остальных сидят в тулупах и стоящими в ногах переносными закрытыми жаровнями ноги греют. Я же сзади нормального размера печи поставил из «англицкого белого железа», то есть из жести. Толстой. Дорогой. С котловиной, не прогорающей от угля. Там теперь за стенкой отдельный служка-истопник едет. Ему не холодно. А чтобы не скучал, еще и ручным вентилятором по воздуховоду тепло гоняет. Так что нам, нашим спинам и ногам тепло. Потому и стекла у нас в инее только наполовину. В общем, как положено царям едем.

Впереди Всехсвятское. Там обычно перед Москвой последняя остановка. Это Багратионов-Грузинских поместье. Сошелся я в прошлый приезд там с царевичем Александром Бакаровичем. Посмотрел производства, типографию грузинскую. Образован он, мыслит широко. Такому под моей рукой найдется дело и место. Думаю, взять этого батонишвили дружкой на венчании. Хотя Матушка старше найдет. В этом году восстание Несмеяна Васильева Кривого под Нижним урон большой принесло Багратионовых семейству. Не знаю, возместила им казна потери иль нет.

Пока же ведем с Разумовским задушевные беседы. Не спешно. Его тоже мутит уже второй день с этой дороги. Алексей Григорьевич у меня даже ожил немного. Остыл. У царицы топят жарче. В том, что, пока русских ученых мало, гнать с русской службы иноземцев рано, я его вроде убедил. А вот в моих голштинских делах он не хочет участвовать.

– Петро, – величает он меня на свой малороссийский манер, – ну зачем нам-то этот английский бастард сдался?

– Так они ж с Иваном-то возраста одного, месяц в месяц, – пробую убедить мужа тетки, – были бы как двойняшки.

– А надо оно нам? – вопрошает Разумовский. – Чей он сын – быстро пойдет весть, да и матушка его по твоей задумке с мужем к нам приедет…

Что верно, то верно. Разморило меня что-то. Со спины меня хорошо греет.

– Ну так сговоримся, чтоб выдала за своего.

– Ох, молод ты, Петь, – вздыхает граф, – зачем нам сор из избы выносить, а и видно же будет, кто люб матери.

Что, верно, то верно. Я особо и не надеялся. Обнадежил родича по пьяни. Ну, «не шмогла, так не шмогла». Придется Фридриху с Ульрикой ехать в Борго управлять. Но по остальным предложениям у Разумовского возражений нет. И вроде уже не против и Матушка. А герцогство мое и нынешнего регента-наместника еще потерпит.

– Петро, сам по суди, мы тут между Ивановичами и Петровичами разобраться не можем, Ушаков устал заговоры разоблачать, – продолжил Разумовский, – а ты тут еще со стороны полупринца зовешь, вроде вам даже свойственника.

Да. Ушаков точно не заходил в декабре ко мне в гости. Занят, значит, сильно. Все же не подумал я об этой ситуации. Если английского бастарда с регентом моим Голштинским Адольфом Фридрихом и Амелией Софией, урожденной принцессой Великобританской и Ирландской приглашать, то не только у французов и австрияков будет кого вместо нас на трон русский посадить. Хотя вру. Додумал. Знал, что Матушка в этом откажет. Но как в том анекдоте про Сталина, надо было и «покраску кремлевской стены в синий цвет» предложить.

– Ну, тогда, дядько, – вздыхаю, – придется мне оперировать.

– Справишься? – спрашивает уже не первый раз Алексей, – Может, других лекарей звать?

Киваю со вздохом. Так-то оно и к лучшему.

– Справлюсь, там дело не хитрое, семейное, не зачем лишних людей посвящать.

Граф Разумовский улыбается.

– Ты, Петро, там осторожнее – лишнего не отрежь.

Шутник. За века мужские шутки мало изменились.

– Чу! Чу!

Возок слегка дернуло. Возница тормозил со всем кортежем.

– Наверно, опять лося встретили, – предположил Алексей Григорьевич.

Тормозили, однако, резво. Потом что-то кричали и кто-то бежал. Нам же не хотелось тепло из возка выпускать.

Стук в дверь.

– Ваше императорск' Высоч'во Петр Федыч, Аиксей Григорич, – слышу учащенное щебетание моей «родственницы» и молодой фрейлины Матушки, – откройте.

Держу руку на своем бебуте. Распахиваю резко.

Мария Балк падает в снег.

– Ой.

Осматриваюсь. Угрозы нет. Разумовский уже выбрался и поднимает Марию Павловну.

– Что случилось?

– Государыне императрице плохо! – выдыхает с напряжением Балк.

– Что? – спрашиваем с графом разом.

– Без чувств упала, не дышит, кажется, она…

Балк начинает ныть.

И опять под Рождество! Елисавета Петровна решила восемнадцать лет не ждать?