В книге „Это было навсегда, пока не кончилось“ антрополог Алексей Юрчак показывает парадокс: последнее советское поколение совершенно не ждало распада СССР, но совершенно не удивилось, когда он случился. Этот парадокс никак не помогал ответить на вопросы: почему распаду страны не помешали всесильные спецслужбы? Почему в марте 1991 года жители СССР проголосовали на референдуме за сохранение страны, а в конце года она все равно развалилась на части? По мере того как на протяжении 1990-х уровень жизни людей падал все сильнее, вопросов становилось все больше.

Самый простой способ объяснить сложное и болезненное событие — посмотреть на то, чем оно закончилось, и вообразить, кто мог бы спланировать и реализовать такую бессовестную операцию. Чаще всего этот образ мысли порождает теории заговоров, где роль злодея играет могущественный Другой. Когда после десятилетия неудачных реформ стало понятно, что у России не получается стать „нормальной“ западной страной, раздражение вылилось на Запад и на „западников“ внутри страны.

Для советских силовиков и идеологов Запад традиционно выступал в роли главного военного и политического противника. К концу холодной войны их представления о противостоянии с Западом значительно усложнились: теперь они в большей степени опасались не открытого столкновения, а идеологических диверсий, поражения в борьбе за умы своих граждан. Стремительная вестернизация российской культуры в 1990-х оправдывала их самые мрачные прогнозы: за лицемерными разговорами Запада о мире и сотрудничестве стояла идеологическая борьба. Желание дать отпор сплотило многих представителей российской элиты.

Долгое время об открытом противостоянии с Западом речь не шла, но каждый раз, когда на постсоветском пространстве происходили массовые демократические протесты, российская элита чувствовала ретравматизацию. Два украинских Майдана, „революция роз“ в Грузии и протесты на Болотной площади 2012 года напоминали элите о ее болезненном поражении в 1991-м.

Короткое президентство Дмитрия Медведева показало, что попытки придумать российскую общенациональную идею „сверху“ зашли в тупик. На месте пустоты 1990-х не возникло новой стройной идеологии. Скорее всего, она бы так и не появилась, если бы не реактивное решение Путина захватить Крым — оно превратило сдержанное противостояние с Западом в почти открытую войну.

Самые главные вопросы, на которые идеология должна давать ответы: „Кто наши друзья?“ и „Кто наши враги?“. Часто эти ответы может принести война. Война привлекает своим успокаивающим дуализмом — разделением на черное и белое. За 11 лет, прошедших после аннексии Крыма, в российской идеологии черное стало еще более черным, а белое — более белым. Благодаря идеям, заимствованным у американских консерваторов, обличье врага уточнилось — он превратился в абсолютное зло западного либерализма с его верой в универсальные права человека. На этом фоне российским идеологам не составило труда создать портрет абсолютного добра — России, представляющей собой полную инверсию либерального Запада. Так война с Украиной превратилась для российской элиты в войну с могущественным Западом, в экзистенциальную борьбу за торжество своей картины мира. Если эта картина мира разрушится, снова откроется пустота.