Ночью двадцать девятого октября тысяча девятьсот пятьдесят пятого года в Севастопольской бухте было тихо.

Даже слишком тихо, по мнению вахтенного матроса Владислава Проценко. В порту полной тишины и темноты не бывает даже ночью. Виднеются сигнальные огни Андреевской батареи, где-то вдали время от времени можно разглядеть стоящие на рейде корабли. В городе пусть не везде, но горят фонари. Даже ночью порт не засыпает, всегда есть движение. Но сегодня здесь царило странное затишье; Проценко поймал себя на том, что всматривается в темную линию горизонта до боли в глазах. Время от времени на матроса накатывал липкий ужас.

Чутье. Чутье буквально кричало, что что-то не так. Не так на самом деле было все. Изначально «Новороссийск» собирались пришвартовать в другом месте. И даже подготовили там бочки[1]. Но внезапно передвинули на три метра. Практически весь экипаж линкора, кроме дежурных, должен был быть сегодня в увольнительной. Но выходной перенесли, и все остались на борту. Удивленные, да. Но военные моряки — люди привычные. Слава мерил палубу шагами, пытаясь привыкнуть к такому непривычному кораблю. А еще он старался уговорить себя, что все его волнение на самом деле связано с тем, что завтра на линкоре состоятся торжественные смотры, а значит, опять парадное построение, где каждому предстоит стоять строго на своем месте. А еще придется с утра вновь отдраить весь корабль так, чтобы глазам было больно смотреть на него на осеннем севастопольском солнце.

Корабль был родом не из Севастополя. Линкор прибыл из Италии, для того чтобы встать в строй и служить в Черноморском флоте, совсем недавно. Шли к этому небыстро. На Тегеранской конференции в конце сорок третьего года Верховный главнокомандующий товарищ Сталин настоял на разделе итальянского флота, но вопрос о передаче итальянских кораблей был решен только в процессе подготовки мирного договора с Италией, и сколько копий было сломано в процессе переговоров, не знает никто. Много.

Планировалось, что Советскому Союзу передадут несколько новых линкоров, и, используя их в качестве образца, страна собиралась построить свои корабли. Но пока что хитрые итальянцы передали только «Чезаре» — судно, спущенное на воду еще до Первой мировой войны. Чтобы отвлечься от мрачных мыслей, вахтенный стал восстанавливать в голове все детали истории о линкоре, о котором гудел весь Севастополь. Да и не только Севастополь. Во время войны флоту сильно досталось. И сейчас ему был нужен флагман. Боевой, сильный, мощный, на этот корабль будет смотреть весь мир!

Сорок восьмой год — «Чезаре» навсегда покинул Италию. Откуда точно он прибыл, Проценко не знал, но говорят, что Италия похожа на Крым. Так же жарко, такое же теплое море, и такие же люди, стойкие, сильные. Так говорят. Сейчас здесь, на борту линкора, Италия кажется такой же далекой, как звезды на бархатном крымском небе.

Флаг СССР на мачте линкора подняли шестого февраля. Через две недели он был уже в Севастополе, но только через несколько месяцев, в марте сорок девятого, кораблю торжественно, в узком «семейном» черноморском кругу, присвоили имя «Новороссийск». Он был не единственным, кто сменил страну и встал под красный флаг Советов, но пока что громче всего говорили именно про «Новороссийск».

Слава сам родился в Новороссийске. И был рад, что кораблю, на котором он теперь нес вахту, дали это имя. Он любил свой героический город и надеялся, что и с тезкой у него все сложится. А когда сложится… В Севастополе жила сестра. Муж у нее погиб на войне, остался маленький сын. Слава называл его братом — всегда мечтал о братишке. Вот заработает денег, будет брать столько смен, сколько дадут, и выкупит вторую половину дома, в котором сейчас жила сестра. Выкупит, вычистит сад — сейчас он больше всего был похож на дикие заросли. А потом найдут вдовой сестре мужа… Заживут. Под натиском теплых мыслей о семье, доме, сестре страх отступил, дышать стало легче, и Слава еще раз осмотрелся. Он пока не привык к линкору, и силуэты орудийных башен казались в темноте чужими. Потом привыкнет и будет передвигаться по нему с закрытыми глазами. Но на это нужно время…

Проценко снова вернулся мыслями к истории с линкором.

Итальянцы, конечно, те еще «союзнички», ни одного хорошего слова сказать про них ни Проценко, ни остальные моряки из экипажа линкора не могли. Корабль был в крайне запущенном состоянии. Такое ощущение, что часть перегородок в отсеках в нем порушили специально, мебель — выдирали с корнем. Ни чертежей, ни каких-либо документов никто пока так и не увидел. Кормили обещаниями, что все передадут, а потом, когда страна стала ремонтировать линкор, махнули рукой. Увидели, что сами справляются. Ходили слухи, что перед тем, как передать корабль Советам, итальянцы сделали косметический ремонт, но похоже, просто подтянули все, что можно было, чтобы он дошел до Севастополя и встал в док. Даже днище от наростов как следует не почистили. Первое время все удивлялись тому, насколько по-разному жили итальянские моряки и советские, ходили, смотрели, спорили. Как так можно было? Как будто не корабль для дальних походов, а так, на рыбалку сходить. Например, на камбузе были только котлы для варки макарон, и оба не работали. Плиты не было. В походах, по слухам, моряки питались исключительно макаронами с соусом из сухого вина и масла. Каюты и отделения для командирского состава не были приспособлены для того, чтобы на корабле совершались длительные переходы. В некоторых местах койки сооружены прямо в коридорах. Где упал, там и уснул. Единственное, что, пожалуй, притягивало взгляд, — это инженерный отсек. Вот там бардака не было. Красиво, как в музее. Ходи, смотри, поди разберись, как все это работает.

Первое время, до оборудования нормального камбуза, питание моряков обеспечивалось несколькими армейскими походными кухнями, почти круглосуточно дымившими на палубе. Парни шутили, что так маскируют линкор. А что? Чем тебе не дымовая завеса? В холодное время, в особенности при минусовых температурах наружного воздуха, в кубриках под палубой полубака, не имевшей изоляции, личный состав находился под сплошным дождем конденсата от обильного отпотевания. Для отдыха служили двух- и трехъярусные койки, размещенные буквально впритык друг к другу в проходных кубриках. Проценко слышал, что после под кубрики отдали даже один орудийный склад. Спать было холодно. Очень холодно.

В сорок девятом году линкор уже поставили в Северный док. Эх. С одной стороны, плавные линии, какой-то невиданный шик. А с другой стороны, даже после ремонта было видно, что «Новороссийск» видал и лучшие времена. Слишком глубокая осадка, все еще сильно обросшее «брюхо». Но через три месяца — линкор уже флагман! Флагман Черноморского флота, и он принимает участие в маневрах эскадры. Славу уже тогда приписали к нему, но на самом деле он видел линкор раньше. Почти все моряки, кто служил на «Новороссийске», так или иначе знали это судно. Специально подбирали тех, кто участвовал в скоростных испытаниях, кто работал на верфях, кто раньше служил на больших миноносцах. Комитеты работали тихо, а значит, все и обо всем знали, но молчали. Почти за год собралась команда, где почти шесть сотен человек были знакомы с линкором. И многие уже стали к нему привыкать. А так-то да. Диво дивное. Скорость выше двадцати семи морских узлов! Это самая высокая скорость, которую мог показать военный корабль. Не было у Советского Союза на тот момент в Севастополе кораблей быстрее. Да и по вооружению линкор хоть и не молод, но самый сильный. Часть орудий оставили итальянские, хотя Проценко лично слышал, что артиллеристы говорили — надо менять. Не дело это — разваренные пушки, рванет. Но пока решили оставить. Часть поставили мощные, советские. Как ни крутил всю эту историю в голове вахтенный Проценко, все было понятно. «Новороссийск» будет флагманом, пока наши не построят корабли, равные ему. А лучше — мощнее, быстрее. Собственная линейка линкоров. Вот мечта главкома Черноморского флота, вице-адмирала Пахоменко. Хотя кто будет спрашивать вахтенного матроса Проценко? А тем не менее и он, и другие моряки считали, что будущее не за большими кораблями, а за маленькими. Маневренными. Как торпедные катера. Но только поставить бы на них большие пушки.

Проценко тряхнул головой. Замечтался. Внезапно ему показалось, что вода за кормой как будто вздохнула. Чуть-чуть изменился ритм, словно к кораблю подплыло что-то большое. Может, рыба какая? Только бы не донная мина. Только бы не мина. Говорят, что их еще очень много на дне осталось. Тральщики работали без устали, но, когда ила больше десяти метров, поди найди, где там мины лежат.

— Лунная ночь, — пробормотала тень в тени кормы.

— Тебе чего не спится? — Проценко узнал судового медика. По правилам, даже если корабль стоял на бочке, фельдшер должен был находиться на борту. В этот раз, видимо, перед парадными смотрами вызвали весь состав. Три медика и санитарка. Зачем столько?

— Да странно все это. Еще вчера должны были всех в увольнительную отпустить, жене обещал, что дома буду. А сегодня всех созвали, — пожал плечами медик, — что-то не то. Не могу понять, но аж свербит между лопатками.

Проценко хотел бы поспорить, да не смог. Действительно, что-то не то. Чутье, пресловутое, не замолкающее с войны чутье. Когда Севастополь обстреливали в течение долгих двухсот пятидесяти дней, Славка был еще мальчишкой. Но работал как мог. Все работали. Конечно, мало кто верил во все эти «бабкины сказки». Чутье, предчувствие, какие-то там тонкие материи. Но… Но на войне молились все. Страшно там было, очень. Самое плохое — если страха уже не было. Тогда, значит, либо тебя уже убили, либо сошел с ума. У всех были свои «звоночки», что-то, что предупреждало «за минуту до». До выстрела, до атаки, до тарана вражеского корабля. У вахтенного Проценко это был звон в ушах. К концу войны он уже научился слушать его и знал, что если звенит тоненько, противно, как комар, то может быть и выговор или там новость какая плохая. А если вот как сейчас, громко, оглушительно, — беги.

Первый взрыв прогремел как раз у того места, у правого борта, где стояли военный фельдшер и вахтенный. Это и спасло жизнь Проценко, которому показалось, что палуба выгнулась дугой от второго, мощного взрыва, который прогремел где-то внутри, во «внутренностях» корабля. Металл обшивки застонал, но фельдшер за минуту до второго взрыва успел толкнуть вахтенного в воду и прыгнуть сам. Но какой-то непонятной оглушенному Проценко силой его спасителя развернуло и яростно ударило об одно из орудий линкора. Он умер еще в полете. Не может человек после того, как его тело сломает вот так, под прямым углом, остаться живым.

Когда фельдшер упал в воду, Проценко показалось, что море кипит, хотя на самом деле его просто немного «лизнул» огонь с палубы.

Но это со стороны кажется, что все произошло слишком быстро. Не вскрикнуть даже. На самом деле в голове матроса пронеслись десятки мыслей, и одна из них была «не спасут» — не будут поднимать корабль. Предупреждали же, что нельзя ставить линкор к Госпитальной стенке[2], слишком много там на дне еще осталось донных мин.

Чудовищная дыра в корпусе старого линкора не оставила шансов выжить матросам, которые ночевали там. Именно в этом месте были те самые новые кубрики. Ребята умерли до того, как успели понять хоть что-то.

Второй взрыв был тише. Звук был очень страшным, похожим на чей-то зловещий шепот. А потом, кажется, громыхнул третий. Или показалось, когда Славка уже медленно уходил на дно вместе с линкором, словно привязанный к нему невидимым канатом.

«Новороссийск» медленно уходил на дно, подобраться к нему близко для спасения моряков, казалось бы, невозможно, но уже спешили на помощь вспомогательные и спасательные корабли. Они со всех сторон мчались по воде, словно чувствовали, что нужна будет помощь, и стояли на дежурстве. То, что линкор поставили на три метра ближе к Госпитальной стенке, чем изначально планировалось, сыграло на руку сейчас — расположенным поблизости кораблям не пришлось издалека спешить на помощь.

Со стороны могло показаться, что этой трагедии ждали, настолько быстро пришла помощь. Два буксира подцепили линкор за «ноздри», якорные окна, и в этот момент тяжелый корабль резко развернулся на бок из-за пробоины в боку, одна из орудийных башен стала крениться, и «Новороссийск» стал еще быстрее уходить под воду, но, что опаснее, чем когда он шел прямо, — боком. Буксиры начало затягивать за ним. Часть матросов, кто был на палубе, попрыгали в воду, их стали быстро подбирать на вспомогательные суда. Всего с палубы в этот момент удалось спасти около ста человек. Еще более шести сотен уходили под воду вместе с линкором. Кого-то, может быть, еще смогут спасти.

Страшная ночь продолжалась.

Черные тени, которые видел матрос Проценко, ушли еще до первого взрыва. Они быстро поднялись на палубу бывшего военного катера, ныне из-за сильных повреждений отправленного «на гражданку», и переоделись с какой-то нечеловеческой скоростью. Миг — и рыбацкий кораблик героически спешит на помощь тонущему гиганту. Как и все, кто был рядом в акватории Черного моря.

* * *

Тем временем в Москве молодой оперативник боевой группы спецназа КГБ «Дон» Вячеслав Богданов не спал. Всего-то вторую ночь его сосед шел во сне в атаку. С криками и неизменным падением на пол. Обычно от этого грохота просыпался весь этаж. Слышимость у них в доме была очень хорошая. Сразу после «атаки» начинали ругаться соседи сверху — запускалась цепная реакция. От воплей просыпался ребенок в квартире сбоку, и завершала этот концерт Лизавета Осташенко, одна из самых известных пианисток Москвы. У нее был очень чуткий сон, и, когда ее будили, она начинала играть «Лунную сонату». Притом не всю, а один, самый медленный и самый монотонный, отрывок. Она могла это делать от одного часа до двух в зависимости от интенсивности звуков, которые ее разбудили. Богданов, которому уже много раз приходилось участвовать в боевых операциях и даже брать на себя руководство частью бойцов, в очередной раз подумал о том, что нужно купить Осташенко цветы. Потому что именно ее игра служила сигналом к тому, что пора засыпать, и соседи замолкали. То ли на них так влияла классика, то ли они просто надеялись, что и в этот раз она не будет доигрывать «Лунную сонату» до конца.

Вячеслав поймал себя на мысли, что, несмотря на то что вернулся он с очередного дела совсем недавно, снова мечтает о командировке. Ему было нужно новое место, новый город и новый, пусть временный и служебный, дом. Дом, у которого будут толстые стены. Старый дом… Наверное, именно поэтому лейтенант был даже рад, когда у него зазвонил телефон. Когда-нибудь телефоны будут в каждом доме, и то, что у него имелся собственный, было причиной зависти всех соседей. Стоило раздаться звонку, как снова зазвучала «Лунная соната». Вячеслав мысленно извинился перед соседями и снял трубку.

— Через десять минут машина у твоего подъезда, — вместо приветствия и вопроса «Не разбудил?» сказал майор КГБ и руководитель группы «Дон» Павел Андреевич Семенов. Странно, обычно он хотя бы кратко говорил, к чему готовиться, что с собой брать и вернется ли он сегодня домой для сборов.

— Вещи? — деловито спросил оперативник.

— Успеешь. — По голосу было слышно, что Семенов улыбнулся, и Богданов чуть расслабился. Не любил он, когда начальство напрягается. Потому что это может означать и то, что его, в свою очередь, напрягло еще более высокое начальство. А это значит, что в ближайшее время выспаться никому не удастся. И никакая «Лунная соната» им всем не поможет.

Машина в самом деле была ровно через десять минут. Богданов собрался за семь — и уже ждал ее, ежась от ночной прохлады.

Еще через двадцать пять минут машина была на площади Дзержинского. Богданов уже знал, куда ему идти, майор сказал, что будет ждать его в переговорной. Но вот чего он точно не ожидал, так это того, что в переговорной они будут не одни и там окажется полковник Алексей Петрович Шабаров, которого, кстати, Богданов еще ни разу не видел уставшим, небритым, потрепанным после очередной операции. Всегда идеально выбрит, собран, прическа — волосок к волоску. И даже если полковник до этого не спал несколько суток, он всегда был бодр. Именно Шабаров руководил негласным штабом разведки, куда входило несколько боевых подразделений, в том числе и группа «Дон». Если совсем кратко описать деятельность группы, то ее участники были первым и последним рубежом. Именно их посылали туда, где нужно было работать либо максимально шумно, быстро и эффектно, либо тихо, незаметно, стремительно нанося точечные удары и ведя собственные расследования. Опираться в работе можно было только на собственные знания и умения, а также возможную поддержку таких же полевых агентов. Группы между собой практически никогда не пересекались, Шабаров очень умело разводил их так, чтобы бойцы не знали друг друга. Но пока что группа «Дон» была самой эффективной в работе. Спецназ КГБ редко когда работал открыто, чаще всего под прикрытием, во всяком случае, это касалось тех боевых групп, о которых знал Богданов.

— Как нога? — спросил Семенов, не поднимая взгляда от бумаг, которые он быстро просматривал и складывал в картонный конверт.

Богданов смущенно опустил глаза.

Травму он получил глупую. Пустяковую. Вот уж точно — вернуться с задания без единой царапины, а потом попасть под велосипед. Какой бы хорошей ни была его реакция, сколько бы они ни тренировались на полигоне, увертываясь от летящих ножей и саперных лопаток, как оказалось, никто не застрахован от появления барышни, потерявшей управление велосипедом на скользкой осенней дороге. Вячеслав усмехнулся, вспомнив, как он, пролетев несколько метров, никак не мог понять, как оказался на земле. Пришлось потом поклясться самому себе, что в свободное время будет как можно больше кататься на велосипеде, чтобы перестать нервно вздрагивать, когда видит этот вид транспорта. Как-то не солидно, имея боевой опыт, бояться велосипедов.

— Все хорошо, готов к службе! — максимально бодро отрапортовал Богданов, и командиры улыбнулись. Но ведь не для дружеской беседы его вызвали ночью на Дзержинку?

Он слышал краем уха, что майор сейчас должен был в одиночку работать над гибелью группы «Роза». Это была очень малочисленная группа, которая таинственным образом пропала, и пока не было найдено ни тел, ни следов. Но три связных по очереди доложили, что группа, скорее всего, уничтожена. Поэтому Богданов удивился про себя вызову именно от Павла Андреевича.

Было заметно, что майор давно не спал: об этом красноречиво свидетельствовали красные воспаленные глаза и то, что он был небрит, чего он никогда не позволял себе в кабинетах. Семенов брал пример с начальства и тоже всегда был гладко выбрит, редко повышал голос, но, когда он говорил, его никогда не перебивали. Учили их так. Говорить так, чтобы слышали даже без крика.

— Два часа назад нам поступило сообщение о подрыве линкора «Новороссийск» в Севастополе. Сам понимаешь, что накануне участия флагмана в параде в честь столетия обороны Севастополя новость так себе, — начал Семенов, глядя не на Богданова, а на Шабарова, словно спрашивал разрешения, можно ли говорить все.

Алексей Петрович еле заметно кивнул, налил в стакан воды из графина, неторопливо выпил в тишине и продолжил сам:

— Пока что, по нашим данным, за первый час погибло больше ста семидесяти матросов. Официальная версия, которая завтра будет сообщена по радио и во всех газетах, — подрыв донных мин. Работы по разминированию все еще идут. Доложили, что рядом с линкором после взрыва всплыли еще семнадцать мин, число, сам понимаешь, неточное, часть могут быть просто учебными болванками. Там сейчас на море не протолкнуться. «Новороссийск» успели зацепить буксирами, чтобы вытащить, но повреждения слишком большие, корабль лег на бок и ушел на дно. При этом пострадали еще два вспомогательных судна и один буксир. Не думал, что скажу это в мирное время, но количество жертв множится на глазах.

— Подождите. — Вячеслав тряхнул головой. Так уж вышло, что во флотских делах он разбирался неплохо, преимущественно потому, что хорошо умел слушать. И провел детство на Путиловских верфях, где строили знаменитый «Волхв», в дальнейшем переименованный в «Коммуну». Пожалуй, единственный в мире спасательный корабль такого уровня, который мог поднимать со дна не только катера, но и большие корабли и даже подводные лодки. Может быть, и сейчас ему удастся увидеть работу легендарного корабля.

— Насколько я помню, в Севастополе стоят суда размагничивания. И если все сделали правильно, то донные мины просто не могли «прилипнуть» к линкору.

Оба начальника ответили ему очень тяжелыми взглядами.

— Понял, — смутился Богданов. Зря он перебил начальство. Явно есть что-то, о чем они пока еще недоговаривают.

— Молодец, — отметил невысказанное Семенов, как будто поставил «отлично» на уроке в школе, честное слово. Даже немного неловко.

Шабаров улыбнулся уголком губ и продолжил:

— Тебе необходимо отправиться в Севастополь. По нашим данным, есть живые свидетели, которые были в этот момент на верхней палубе, с ними нужно переговорить. Задание. Первое — найти виновных подрыва. Второе — не допустить повторения диверсии.

Богданов благоразумно промолчал, понимая, что не стоит спрашивать, откуда данные, что это подрыв.

Семенов молча положил перед Богдановым конверт, документы из которого он просматривал:

— Ты руководитель группы. Вот документы и вводные. Прибываешь первым. Павленко и Рябов — на следующий день. Связной у вас там будет надежный, служебная квартира, считай, с курортными условиями. Свежий морской воздух, вид на набережную и прочее. Сам бы отдыхал, да служба не позволяет. Придется тебе отдуваться за всех.

— Еще кого могу взять?

Семенов покачал головой:

— Работаете втроем, на месте у вас еще будут люди. Связной от контрразведки. Имей в виду, дело международное. Подозреваемые в подрыве или итальянцы, или англичане. Наверняка есть и наши. К сожалению. Это ты услышишь еще много раз, но дело очень громкое. А значит, еще одна наша задача — сделать так, чтобы резонанс от него звучал как можно тише. Заранее скажу вот что…

Он снова перевел взгляд на Алексея Петровича. И тут Богданов понял, что на самом деле Семенов был очень зол. Скорее всего, на себя, за то что не может быть одновременно в нескольких местах. Там, где он работал сейчас, — и в Севастополе. Если там действительно имела место быть диверсия, то это очень дурнопахнущее дело.

— В любом случае официальной версией вне зависимости от того, что ты нароешь, будет подрыв донных мин. Так спокойнее всем. Нам сейчас не нужна еще одна война. И никому не нужно знать, что враг нашел у нас слабое место. А если и нашел — группа должна сделать так, чтобы этой бреши в обороне больше не было. Есть один политический момент. Вернее, моментов много, но ты не маленький, сам все понимаешь, да и к флоту, я помню, тяготеешь. Главкома Пахоменко захотят сместить. Сейчас, скорее всего, и сместят, несмотря на все его заслуги. Есть те, кто против строительства наших кораблей на основе модели линкора. Мое мнение, которое не должно выходить за двери этого кабинета, — линкор и вправду устарел. Можно построить и лучше… Так вот, о Пахоменко. Его обвинят в диверсии или в том, что допустил подрыв. Нам он пока нужен хотя бы до конца года, поэтому ты должен присматривать в том числе и за тем, что будет происходить вокруг главкома. Будут рядом с тобой люди, точнее, один человек, которому я доверяю, он тебе поможет. У Пахоменко «доброжелателей» много. Найдут в чем обвинить. На деле, и опять же, это мое мнение, которое не должно выйти за пределы этого кабинета, — в Крыму расслабились. Слишком поверили в свои силы. Впрочем, у нас так сейчас во многих областях. Безопасность и технические моменты комментировать не буду, мы всего пока не знаем. Но есть данные, что к рейду подошел итальянский торговый пароход. Размеры и марку пока не знаю. Подошел недопустимо близко, и пока он все еще там. Ведет себя экипаж, я бы сказал, нагло.

— Насколько недопустимо близко подошел? — напрягся Богданов. Паникером Вячеслав никогда не был, но пароход, начиненный взрывчаткой, у Андреевской батареи в Севастополе представился ему очень хорошо.

— Настолько, что сейчас он стоит в бухте Омега, — ответил Шабаров, — заявляет, что торговое судно, что у них поломка, не могут дальше идти своим ходом, но готовы участвовать в помощи в работе на «их» линкоре. Сам понимаешь, сейчас на нас и наши действия на море будут смотреть слишком внимательно.

Лейтенант тихо выдохнул и повторил про себя «па-ро-хо-ды»; он всегда делал так, на выдохе проговаривал это слово вслух или про себя. У них всех были такие слова-маятники. Помогали быстро сосредоточиться и очистить голову от лишних слов и эмоций. «Пароходы» — одно из них.

— Завтра в Севастополь прибудет итальянская военно-морская делегация, — продолжил Алексей Петрович Шабаров. — Все отставные военные, сейчас работают на гражданке. Судовые инженеры. Тоже так себе история, мы даже не знаем полного состава делегации, набирают ее в спешке. По нашим данным, часть этой делегации уже работает на месте. Пакет заберешь у связного в штабе флота. Времени у тебя мало. Чем раньше окажешься на месте, тем больше информации у нас будет. Самолет, конечно, ты не обгонишь, но приглядись внимательнее к тем, с кем будешь лететь.

— Разрешите выполнять? — сказал Богданов, вставая. — На базу есть время заехать?

— Все, что нужно, возьмешь здесь, — покачал головой полковник.

База группы находилась в тридцати километрах от Москвы по трассе «Юг». Там, среди казарм и тренировочного полигона, у группы была своя небольшая «избушка», где хранились в том числе и запасы вооружения и амуниции почти на все случаи жизни.

— Времени нет. Сам понимаешь, тебе сейчас очень нужно быть на месте. Быстро зайди на склад, под подпись возьми, что нужно, — Шабаров протянул лейтенанту подписанную бумагу, — летишь с нашими товарищами, с комиссией, которая будет расследовать взрыв, по документам ты сопровождающее лицо. В Севастополе сразу по прибытии и размещении успешно «потеряйся», дальше действуй по обстоятельствам. Завтра прибудут остальные. Легенды и роли продумай, пока летишь. Сам понимаешь, что тебе придется быть почти одновременно в нескольких местах, но, как говорится, не в первый раз.

Богданов и сам понял, что, судя по расплывчатому заданию, работать ему пока что предстоит вслепую. Но «лепить» новых персонажей на ходу им приходилось уже не в первый раз. На то они и боевая группа.

— Документы необходимо изучить.

— И по прочтении съесть, — очень тихо сказал Вячеслав, но Семенов его все равно услышал и улыбнулся уголком губ.

— О вкусах не спорят, но там есть чертежи, а от кальки лично у меня бывало несварение желудка. Да и фотобумага вызывает изжогу.

А времени на то, чтобы понять, шутит ли командир, у Богданова не было. Вылет через четыре часа. До этого надо получить оружие, собрать вещи, привести себя в порядок, изучить документы, доехать до аэродрома — и добро пожаловать на борт гостеприимного Ил-14. Пять часов при попутном ветре, и они в Крыму.

Собираться Вячеслав умел стремительно. И на случай внезапных командировок у него наготове всегда были «быстрые наборы». Такие, которые можно взять и отправиться в путь. Наборы отличались по роли, которую ему предстояло играть. Сейчас ему нужно было два комплекта одежды. Шабаров успел объяснить, что лететь будут с важными шишками, так что нужен костюм в меру серьезный, но такой, чтобы не бросался в глаза. Вроде как сотрудник ведомства, но звезд с неба не хватает, звания неизвестного, приставили к командировочным скорее так, для порядка, потому что стало известно о наличии иностранных делегаций. Не специалист по морскому делу, не инженер, а просто служивый с боевым опытом. В разговоры в дороге не вступать, но слушать очень внимательно, — собираясь, продумывал тактику поведения Богданов. С комиссией пересекаться как можно меньше, но следить, чтобы не влипли. Директива «под присмотром». Притом держать под присмотром нужно все и всех.

Выдохнув, Вячеслав отправился в аэропорт. Уже привычно загрузился в самолет, кивнув присутствующим. Устроился в кресле и достал бумаги, полученные на Дзержинке.

Документов в конверте было мало. Самое ценное — досье на Боргезе. Согласно этим бумагам и психологическому портрету, бывший командир Десятой флотилии штурмовых средств, именитый итальянец, Черный князь, жаждал мести. И если сначала, сразу после передачи линейного корабля русским, он кричал об этом желании на каждом углу, то потом внезапно замолчал. И даже вложил немаленькие деньги в строительство новых кораблей. Кроме официальной службы на флоте, князь руководил группой боевых пловцов-диверсантов. Настоящие «Призраки». Итальянское название группы «Читтоло», работали парни быстро, точный состав неизвестен, но стиль! Вот стиль был очень хорошо узнаваем. Работали под водой, закладывали несколько зарядов. Кто-то пробирался на корабль, и один заряд всегда был внутри.

Богданов очень внимательно изучил фотографии немецких и английских кораблей, в том числе и эскадренный миноносец первого класса «Фридрих Вильгельм». Корабль подняли, некоторое время он лежал на боку на берегу Балтийского моря, тогда еще на Фрише-Нерунг, ныне — Балтийской косе.

Судя по первым донесениям с места трагедии, данных относительно «Новороссийска» пока очень мало, но взрывы произошли по той же схеме, повреждения сильные, жертв много. Вероятность минирования очень высока.

Богданов закрыл глаза и помассировал виски, крепко зажмурился и снова открыл глаза. И еще раз осмотрел всех членов комиссии дознавателей, которые находились вместе с ним в салоне самолета. Ближнемагистральный «Ил» хоть и тяжелый в управлении, но комфортный для перелетов. Двигатели работали тихо, в салоне тепло, сиденья удобные. Всего летело восемь человек, включая Богданова. И пока было время, он внимательно, пусть и не пристально, а как учили, украдкой, рассматривал сначала каждого члена комиссии по расследованию взрыва отдельно, а потом всех вместе, проводя невидимые линии от человека к человеку, чтобы их портреты были объемнее. Знакомы ли они. Нормально ли взаимодействуют, или между ними ощущается напряженность. Все это ему пригодится.

Руководителем группы был капитан первого ранга, командующий кораблем в отставке — Сергей Журавлев. Комиссовали по ранению, опыт у него был огромный. Это по досье. В жизни, как убедился Богданов, Журавлев был человеком… мягко говоря, негибким. Но и каким-то… невнятным пока что.

Наблюдая за ним перед полетом и во время полета, когда Журавлев, не понижая голоса, вел инструктаж своей группы, молодой оперативник окрестил капитана про себя замполитом, он даже ходил так же, как конь при шахматной игре, — буквой «г». Сначала прямо, а потом резкий разворот в сторону «непорядка»; со стороны такое передвижение смотрелось немного забавно. Но корабли «замполит» знал хорошо. В то же время его нерешительность явно портила жизнь капитану. Весь свой инструктаж он сопровождал словами «возможно», «пока не знаю», «у нас нет информации, чтобы принимать решение». На все вопросы так и отвечал. Информации нет, что делать, не знает, приказа не было. Вся группа встретилась на территории аэродрома и сразу как-то сплотилась, все начали говорить почти хором, и только голос Журавлева нельзя было выделить из этой компании. Вернее, не голос. Слова.

Говорил громко, а сути — ноль. Таких людей обычно включают в группу, чтобы, пока остальные работают, они отвлекали на себя внимание. Громко говорили, чего-нибудь требовали, в общем, громоотвод.

Еще в группу дознавателей включили Кармолину. Про нее Вячеслав слышал раньше, и слышал разное. С одной стороны, про нее говорили, что она лицо флота. Женское лицо. После окончания войны Татьяну Кармолину, как одну из первых женщин-инженеров, окончивших военное училище по специальности «строительство кораблей», отправили в Штаты. Чтобы она там выступила перед американским народом. Она даже побывала в Белом доме вместе со знаменитым снайпером Людмилой Павлюченко. Многие были недовольны и считали, что барышни не заслужили такой чести, много на себя берут и так далее. История была тогда не очень хорошей, потому что сразу после возвращения пустили слух, что девушки своих наград не заслужили, в Штаты катались развлечения ради, причем за счет высокопоставленных покровителей на Лубянке.

Но, глядя на девушку, которая часть дороги почти не сказала ни слова, а скорее слушала, напряженно сжав губы, и думала о чем-то своем, время от времени просматривая бумаги в папке, Богданов понял, что Кармолина знает гораздо больше, чем говорит. И если ее добавили в группу, то свое дело она, скорее всего, знает. Или второй вариант: ее задача — работа с гражданским населением. Грубо говоря, девушка будет отвлекать внимание, но уже прессы.

Знаменитость все-таки. Про еще двоих Богданов не знал ничего, кроме имен. Но они уже ему не нравились. Вячеслав, несмотря на то что, по сравнению с тем же Семеновым, аналогичным богатым опытом полевой работы похвастаться не мог, в людях разбирался очень хорошо. Это первое, чему их учили, — если не знаешь, как «прочитать» человека, то, считай, половину дела ты провалил. Военные, короткие стрижки, колючие взгляды, чем-то похожи на него. Держатся отдельно от группы, возможно, что их просто прихватили по пути. Такое тоже бывает: когда нужно срочно вылетать, то могут подсадить на ближайший военный борт. Документы бы их посмотреть, но это потом. Позже.

Поэтому, удачно прикинувшись спящим, Богданов очень внимательно слушал. Дознаватели начали работать еще в самолете. Они обсуждали, как можно было не заметить донные мины, сколько еще предстоит работ по разминированию Черного моря.

Как только самолет набрал высоту и можно было спокойно читать без риска головокружения и тошноты, Татьяна тут же погрузилась в бумаги. Она пыталась привлечь внимание своих коллег, показывая чертежи линкора. Чертежи были сделаны во время ремонта, когда корабль стоял в сухом доке. Инженер пыталась обратить внимание своих коллег на то, что, согласно описи и данным, перекрытия не соответствуют указанной итальянцами толщине. И что по левому борту в отсеке с жилыми помещениями толщина перекрытия указана одна, а согласно данным, которые прислали из КБ завода, она должна быть в два раза тоньше. Это значит, что даже при небольшом направленном ударе стенка просто сложится. Металл не выдержит. А значит, что хватит меньшего заряда.

Дознаватели в этот момент затеяли жаркий спор по поводу того, как поднимать линкор. И не слышали голоса Кармолиной. А вот Богданов слушал очень хорошо.

— Вам тоже кажется, что итальянцы могли дать нам заведомо ложные сведения о состоянии линкора? — спросил он, улыбаясь.

Она покачала головой и сжала зубы, а потом кивнула как раз на тех двоих добрых молодцев, по поводу которых Богданов пока что еще ничего не решил:

— Не просто же так к нам приставили этих двоих. Они переводчики. Вроде как. Говорят на итальянском, и все общение с ними должно происходить при вас, но только через них. Понимаете? Они будут нашим барьером, все, что скажут итальянцы, сначала дойдет до их ушей. А если они не поймут? Ведь не у всех же есть инженерное образование. Вдруг те, кто приедет с итальянской делегацией, будут нам врать, что линкор отремонтировали и он был в идеальном состоянии. А он не был. Я точно знаю, что он был просто, ну… не очень.

— Не доверяете нашим «союзникам»? — спросил Богданов, глядя в глаза Татьяне.

Правильно смотреть его тоже уже успели научить. Взглядом всегда можно надавить. Можно погладить, мягко. Как у руководителя боевой группы, у него было другое оружие. Но сейчас он специально поймал взгляд Татьяны и задержался на нем. Чтобы показать ей, что он на ее стороне. И готов помогать и слушать.

А ей как раз нужен был слушатель.

— Вот смотрите, — девушка достала кальку, потом вытащила откуда-то красивую книжечку в кожаном переплете, оттуда извлекла тонкий карандаш с серебряным колпачком и стала делать пометки прямо на чертеже, — вот схемы перегородок. Их мне дали для изучения в дороге, скопированы с тех крох, что дали итальянцы. Видите? А вот то, что сделали при ремонте. — Она достала еще одну кальку и сложила оба чертежа таким образом, чтобы линии одного проступали из-под другого. — Видите?

Даже не инженеру и невооруженным глазом было видно: то, что дали итальянцы… нельзя назвать чертежом. Если общие линии кормы более или менее совпадали, то по всему остальному было видно, что итальянцы даже не старались сделать хоть чем-то похожий чертеж. Если говорить совсем грубым языком, просто нарисовали что-то отдаленно похожее на линкор.

— Они нас совсем за идиотов считают! — возмутилась Татьяна.

— Тише, — мягко притормозил ее Богданов, — скорее… да. Возможно, что это халатность. Спишем пока на обычную халатность. Вы можете на этом чертеже показать, как нужно было напороться на донную мину, чтобы «Новороссийск» затонул так быстро? Я в этом, сказать по правде, совсем не разбираюсь.

Вячеслав чуть виновато улыбнулся. Ей совсем не обязательно знать, что разбирается. И очень хорошо.

Татьяна кивнула:

— Я буду показывать прямо тут, на чертеже, чтобы вам было проще понять. Вам же все равно придется там быть с нами, я правильно поняла? Вы наша… охрана?

— Да, мы с коллегами будем в том числе и защищать вас, хотя, уверяю вас, в Севастополе все спокойно и советским гражданам ничего не угрожает, — улыбнулся Богданов.

Татьяна кивнула и послюнявила кончик карандаша.

— Там же будут и итальянские инженеры. Они тоже хотят присутствовать и помочь. Если они знают этот корабль, то, может быть, будет легче поднять его. Спасти кого-то. Успеть бы. Успеть.

А вот это было что-то новое. Богданов кивнул, делая вид, что он знал про итальянских инженеров:

— Да, мы знаем.

— Значит, ничего секретного я не выдаю, — сказала в ответ на какую-то из своих мыслей Татьяна. — Смотрите. Согласно радиограмме, «Новороссийск» сначала лег на правый борт, пробоина была вот тут, — она отметила на схеме место, где располагались кубрики, — жилые помещения начали быстро заполняться водой, и корабль должен был лечь на бок, но прогремел второй взрыв, вот тут, у самого носа. Линейные корабли длинные, длиннее миноносцев, а значит, по идее, он мог вообще разломиться. Тогда его не достать. Из-за оставшихся на дне мин подойти близко нельзя. Сейчас там идут попытки спасти экипаж, понимаете. Если я сделала правильные расчеты и если нам сказали все как есть, его будут пытаться перевернуть. Да, это логично — пытаться его перевернуть.

Татьяна замялась.

— Их не спасти? — ответил за нее Богданов.

— Их не спасти. Экипаж миноносца примерно три сотни человек. Экипаж линкора в два раза больше. Понимаете? Шесть сотен. Это только база. А там было больше. Гораздо больше. Проскользнуло, что там было около тысячи человек. Это население поселка городского типа. Война закончилась, а там сейчас гибнут шесть сотен моряков. Кого-то успели спасти. А сколько — я не знаю. Никто не знает. А ведь там не так глубоко. Но…

Татьяна быстро пролистала бумаги и достала чистый лист.

— Смотрите.

Карандаш девушки парил над бумагой, оставляя в воздухе серебряные росчерки. Все дело было в этом колпачке, его блеск при быстром движении завораживал. Чем-то это напоминало полет шпаги на занятии по фехтованию. Даже как-то слишком быстро. Но когда линии рисунка стали складываться в чертеж, Вячеслав понял, что она рисует корабль. На боку.

— Если корабль лег так — чтобы спасти моряков, нужно вот тут вскрыть его. Как консервную банку. Но если они сделают это, корпус не выдержит. Если будут вскрывать тут, пузырь воздуха, который пока еще есть внутри, будет заполнен водой. Если пойдут вот сюда, — она указала на еще два места, где в теории можно было бы добраться до моряков, — давление воды вот на эти переборки будет слишком сильным. Куда ни попади, их не спасти. Линкор в таком положении. Да в любом положении на семнадцати метрах до ила очень уязвим. У меня сестра — биолог. Вместе с ней мы сделали расчеты — при такой тяжести линкор сейчас максимально быстро погружается в ил. А там мины. То есть понимаете. Это как зыбучие пески. Стоишь — вязнешь. Двигаешься — вязнешь сильнее. Любое движение — новый способ увязнуть. Я не хочу быть паникером.

— Но? — мягко подтолкнул ее Богданов.

— Но мне кажется, что кто-то слишком хорошо знал все то, о чем я говорю сейчас.

Татьяна прошептала последнюю фразу еле слышно.

Но Богданов услышал. «Это диверсия».

Он кивнул, показывая, что понял ее. Да. Уложить корабль на дно таким образом могли только люди, которые совершенно точно знали, куда нужно было закладывать заряды, чтобы к экипажу нельзя было подобраться. Диверсия. Ему все правильно сказали в штабе.

— Таня, можно я возьму вот этот ваш рисунок? Покажу его другу в штабе на флоте? Он в кораблях разбирается получше меня, а я только знаю, что военный корабль нельзя называть судном.

Она кивнула и снова стала рассматривать чертежи, писать что-то. Этот момент Богданов отметил чисто машинально. Что Журавлев постоянно что-то записывал, что Татьяна. Оперативник мысленно сделал отметку, что работать с Татьяной по техническим вопросам можно, но никакой лишней информации ей лучше не выдавать. Много эмоций и много болтает или… болтает осознанно? Был еще один участник группы дознавателей, который привлек внимание Богданова. Пока что он украдкой за ним наблюдал, но, опять же, для себя поставил в голове галочку, что вот за этим персонажем ему придется присматривать. Активист, член всех возможных обществ и партий, слишком положительный, чтобы быть настоящим, как любил шутить еще один участник их боевой группы Юра Павленко. Сказать по правде, не хватало его сейчас тут на борту. Этот парень мог разговорить кого угодно. Даже каменные идолы у него заговорили бы через десять минут, а через пятнадцать уже клялись бы в вечной дружбе. Во всех смыслах этого слова бронебойное обаяние.

Грек по происхождению Янис Казинидис. Коммунист, из бывший военных, но чем он «дышит» на самом деле, Богданов пока еще не знал. Казинидис был одет в гражданку. Слишком болтлив. Первое, что бросилось в глаза: он постоянно со всеми разговаривал. Подсаживался, расспрашивал, рассказывал о себе, когда его не спрашивали. Он успел надоесть Вячеславу еще в тот момент, когда они только садились в самолет, постоянно путался под ногами. И постоянно говорил, что очень рад лететь с товарищами, хотя обстановка на борту самолета царила отнюдь не праздничная. Они летели, по сути, на похороны. Но если дознаватели должны были доказать, что все это трагическая случайность, то Богданов никому ничего доказывать был не должен. Его задача заключалась в том, чтобы наказать виновных и сделать так, чтобы такая «случайность» нигде больше не повторилась.

Еще один член команды дознавателей — Афанасьев. Легенда. Боевой ныряльщик, диверсант, основатель своей школы боевых водолазов. Мог пробыть под водой рекордное время без кислорода, про него ходили слухи, что у него точно есть жабры. Степан Афанасьев чем-то был похож на Семенова. Жесткий взгляд, но внутри горела ярость. Пластичные движения. Немногословен.

«Новороссийск» лежал на глубине семнадцати метров. Слой ила пока еще не был измерен. А значит, он будет погружаться еще глубже. Существует риск, что в иле есть мины.

Афанасьев настоял на том, что будет погружаться, и взял с собой оборудование. Свое. А вот никого из своей команды и учеников не взял. Это настораживало. Но вроде как на подстраховке будут водолазы Черноморского флота. Но ныряльщик пойдет на такой риск без своих? Значит, либо знает, что он увидит и никаких мин там больше нет, либо никому не доверяет. Третий вариант: он, так же как и Богданов, получил свое задание и не хочет, чтобы кто-то знал, что он увидит под водой. В штабе Богданову дали понять, что да, соседние ведомства, скорее всего, тоже будут работать, но у него другая задача. Мысленно дав каждому свою роль, Богданов снова попытался сосредоточиться на деле, которым ему предстояло заняться.

Дорога на военный аэродром Бельбек заняла больше времени, чем планировалось, облетали грозу. Чем дольше они летели, тем сильнее ерзал Степан Афанасьев. Казалось, что, если бы мог, прыгнул бы за борт. Богданов сделал вид, что спит: пусть лучше думают, что он бесчувственный чурбан, меньше будет вопросов, когда отколется от группы. Сам же оперативник наблюдал за тем, как менялись люди по мере приближения к Севастополю.

— Нам же еще придется ехать туда около часа! — не выдержала первой Татьяна. — За это время корабль уже полностью скроется под водой! Мы не успеем никому помочь.

— Мы и так не успеем, — сказал ныряльщик и добавил: — Вам ли не знать, мадам инженер, что кораблю такого класса, с указанной осадкой и количеством людей на борту… Не меньше восьми часов. Шесть уже прошло. А мы еще не на месте. «Новороссийск» уже будет под водой. Меня интересует другой вопрос.

— Почему экипаж не отпустили перед праздником? — догадался грек. И добавил: — Столетие освобождения Севастополя! Это большой праздник, корабли стоят на бочках. Зачем там столько людей?

— Может быть, боялись чего-то? Поэтому весь экипаж вызвали по тревоге? — предположил руководитель группы.

Но этот вопрос тоже повис в воздухе. Богданов знал чуть больше. Экипаж не только не отпустили. Были отозваны из увольнительных даже те, кто находился в запасном составе.

— Я неплохо знаю главкома. Пархоменко очень осторожен, но он ничего не боится, я уверен, что он сейчас там, на одном из кораблей, отдает распоряжения по спасательным работам. Он всегда старается уберечь каждого моряка, — уверенно заявил Афанасьев, — но как жаль, что мы теряем столько времени! Наверняка там уже работают ныряльщики. Нужно будет сразу включаться в работу.

— Сомневаюсь, — тихо сказал Богданов — и вся группа посмотрела на него с таким удивлением, как если бы заговорил немой, — сами же сказали, не помню, кто из вас, про толстую подушку ила.

Еще в самолете Богданов готовился к тому, что нужно будет мягко подвести группу к тому, что, как дознаватели, сначала они должны прибыть на место и изучить его. Посмотреть на спасателей и реакцию людей вокруг.

Согласно предписанной роли, Богданов должен был следить за их работой и докладывать наверх. А соглядатаев никто не любит.

Вячеслав мягко направлял беседу в нужное русло, задавая каждому из участников вопросы, но так, чтобы буквально через пару фраз они думали, что инициатива исходила от них, а не от молодого оперативника.

Такой метод работы Вячеслава увлекал, ему нравилось находить какие-то уязвимые места, куда можно попасть не ударом, а словом. Несколько слов, и вот уже человек готов делать то, что нужно. И все равно, даже несмотря на то, что война уже закончилась, так или иначе Богданов возвращался иногда мыслями туда и думал: «Вот если бы я раньше знал, если бы раньше умел», но потом быстро выкидывал это из головы, потому что работать нужно было здесь и сейчас.

Итак, кто в итоге? Инженер, Грек, Командир, Ныряльщик, двое моряков, которые пока что никак себя не показали, и он сам. Все прибыли на место сразу. И все приступили к работе. Богданов пока что очень внимательно следил за Афанасьевым, тем более что отрядить себя в помощники ныряльщику было не так уж и сложно, у него с собой было оборудование. Довольно тяжелое, его нужно было переносить и помочь одеться. Так что оперативник в любом случае будет в центре событий, а потом, как и было велено, в штабе «удачно потеряется». Первым делом Богданова удивило то, что набережную никто не оцепил. Но и зевак тоже особо не было. Город замер, понимая, что происходит что-то страшное.

Вспомогательные суда подошли как можно ближе к месту трагедии, пытаясь помочь. Висела странная, тяжелая гнетущая тишина, в которой, казалось, тонули, вязли все звуки. Это было первое, что бросилось оперативнику в глаза. Не было ни криков, ни возгласов случайных прохожих, ни толпы «зрителей» и всего того, к чему он внутренне себя готовил. Севастополь видел много трагедий, и сейчас весь город пытался помочь тем, кто остался под водой, а те, кто не мог помочь морякам, помогали тем, кто их спасает.

Люди работали молча, слаженно. Это было вторым моментом. То, как работали моряки вокруг места взрыва корабля, вызывало какую-то даже гордость. Это были настоящие люди при деле.

— Не спасут, — тихо сказал Афанасьев рядом, — не спасут. Если бы линкор сразу лег на бок без разворота, тогда бы еще был шанс спасти. На месте выяснилось, что рядом были два спасательных катера, они подошли слишком быстро в первые минуты трагедии и оба пострадали. Есть погибшие.

Богданов принял эту информацию, но тут было понятно и неспециалисту, что катера пострадали просто потому, что подошли слишком близко, спасая команду.

Степан тем временем вел себя странно, было видно, что то ли он так сильно волнуется, то ли с ним что-то не то. Пьян? Вряд ли. Он почти все время был перед глазами, спиртного на борту самолета не было. Но тем не менее сейчас поведение ныряльщика можно было характеризовать именно как «подшофе». Афанасьев бормотал что-то себе под нос, легкий тремор рук, присел, чтобы снять застежку с ремня, которым был перехвачен ящик, резко встал, чуть не потерял равновесие.

— Ты точно знаешь больше, чем говоришь, — неожиданно сказал Степан и добавил: — Надо погружаться. Ты чертежи видел?

Богданов с интересом взглянул на военного ныряльщика, тот посмотрел на него с легким вызовом.

— Я видел, ты разговаривал с инженером, — сказал он. — Можешь меня сразу отправить под арест, под трибунал, да куда угодно, но этот корабль нам сразу приговорили на убой.

— Что вы имеете в виду? — Богданов специально быстро перешел на «вы», обычно это отрезвляет, не дает человеку наговорить лишнего. Оперативник понимал, что он должен подозревать всех, но Афанасьеву симпатизировал. Или, вернее, надеялся на то, что он не при делах.

— Да оставь ты, — махнул рукой его собеседник и чуть было не сбил очки с проходящего мимо него грека, — этот линкор не был предназначен для дальних переходов, смотри. Ты человек от флота далекий, поэтому говорю тебе быстро и просто. Наши моряки на корабле живут. У нас есть кухни, кубрики, закрытые специальными перегородками. Так, чтобы в случае катастрофы можно было бы закрывать отсек за отсеком, чтобы вода не пошла дальше. У итальянцев на кораблях не живут. Даже такой большой корабль у них не предназначен для дальних переходов. Там матросы спали, считай, в коридорах. Соответственно, понимаешь что?

— Нет возможности отсечь затопленные отделения?

— Да. Если мы вскрываем один отсек, вода идет везде. Их не достать. Скорее всего, там, под водой, уже паника. Все сбились в одну кучу. Семнадцать метров — это, кажется, пустяковая глубина. Но для них, да и для всех, она смертельна на самом деле.

— Будешь нырять? — уточнил Богданов.

— Буду. Сейчас разгрузим оборудование, и буду нырять.

— Что ты имел в виду, когда сказал, что этот корабль приговорили на убой?

— Нам передали барахло. Под видом боевого корабля. А мы уже вбухали огромные деньги в то, чтобы это барахло отремонтировать. Мы готовили базу и…

Степан явно собирался сказать еще что-то, но вовремя остановил себя и покачал головой. Сразу же проявился первый неприятный сюрприз. Когда с машины разгрузили два тяжелых ящика и Афанасьев стал проверять оборудование, Богданов понял, что таких отборных ругательств он не слышал уже очень давно. Хотя, казалось бы, не ему удивляться. Степан в такой ярости размахивал руками, что еще секунда, и ящики полетели бы на землю.

— Это могло быть повреждение во время погрузки, разгрузки или полета? Какой-то технический сбой? — Богданов, входя в роль сопровождающего агента, достал блокнот и начал осматривать оборудование для погружения. Работали, видимо, быстро и поэтому очень грубо. Скорее всего, обычным ножом. Хороший качественный нож может пробить тонкий металл. Баллоны, шланги, да, пожалуй, все, что взял с собой Афанасьев, теперь представляло собой крошево из стекла, металла и резины. Ярость водолаза можно было понять. Но когда? Как успели?

— Нет.

— Значит, составлять протокол будем.

— Мне нужно в штаб. Я должен работать там! Оперативный штаб или штаб флота, куда угодно, мне нужно оборудование, — бушевал Афанасьев.

— Да понял я, понял, — поморщился Богданов, понимая, что у него стало еще на одну проблему больше. Хотя есть шанс, что это — след. Уничтожить оборудование могли или на погрузке, или на разгрузке.

— Так. Ты проверял все перед тем, как мы взлетели?

— Да, очень подробно. Я лично все ящики подписал и проверил, чтобы их загрузили. У меня даже есть разрешение на то, чтобы посмотреть, как ящики укрепили в багажном отделении, понимаешь? — Афанасьев был почти в отчаянии.

— Хорошо. На разгрузке? Смотрел, все было цело?

Афанасьев кивнул.

— Значит, остается или дорога, или…

— Около пятнадцати минут, когда я отходил от машины, чтобы спуститься к набережной и оценить обстановку. Пятнадцать минут, — вздохнул ныряльщик, — все остальное время багаж был под присмотром.

— Это уже зацепка, — сказал Вячеслав. И предложил резко: — Составь список всего, что тебе нужно для погружения. Тут работают твои коллеги.

— Время уходит. У них каждая минута на счету.

— Вылезай из центра мира. Не ты один думаешь, как спасти моряков. Или ты решил, что только ты у нас такой уникальный специалист, что прилетел, нырнешь сейчас и всех спасешь? Соберись. — Богданов с яростью посмотрел на члена группы. — В таком состоянии я бы вообще запретил тебе нырять. У тебя дрожат руки.

— А ты понимаешь, что нас сюда отправили не для того, чтобы их спасать? А для того, чтобы найти причину гибели тех, кто пока еще жив? А это значит, что в Москве считают, что возможности их спасти нет. А мои руки — это мое дело. Я прилетел сюда работать, а не лясы точить, — ответил тот Богданову таким же яростным взглядом.

— Здесь — тоже, — устало сказал седой мужчина в робе простого матроса, который смог подойти к агенту совершенно незамеченным. — Здесь тоже знают, что шансов ноль, но тем не менее мы делаем все возможное и невозможное, чтобы их спасти. Я вас узнал, пойдемте посмотрим, что у нас есть из того, что может быть вам полезным.

Афанасьев все-таки начал готовиться к погружению. Опять же к удивлению, наверное, всей группы, участники которой, к неудовольствию Богданова, не спешили расходиться по своим рабочим делам и столпились вокруг них, а грек еще и постоянно лез под руку с советами, — все, что попросил Степан, доставили почти молниеносно.

— Мы знаем, кто вы, — сказал тот самый моряк, который умудрился незамеченным подойти к Богданову и Афанасьеву. Отведя в сторону оперативника, он показал свои документы.

Анатолий Кузнецов, капитан-лейтенант, был тем самым связным Богданова. Замаскировался он отменно — никто бы не заподозрил под личиной служаки с одного из здешних кораблей военного.

Оперативник почувствовал легкий стыд. Его так легко срисовали, еще даже до того, как он начал работу. Но связной явно попался опытный, он кивнул, чуть улыбнувшись, и похлопал оперативника по плечу:

— Не переживай, мне передали, что вы уже прилетели, я знал Афанасьева в лицо и предположил, что ты, скорее всего, будешь работать вместе с ним.

Однофамилец бывшего главкома Черноморского флота работал, если можно так сказать, по смежному ведомству — в Смерше. После того как управление было расформировано, перешел в морскую контрразведку Черноморского флота. Краткая справка о том, кто будет связными, была в бумагах, которые Богданов получил перед вылетом. Но вот чего он не знал, так это что работать от флота с ними будет в прямом смысле этого слова легенда. Про Кузнецова даже в КГБ ходили такие истории, что понять, что из них правда, а что выдумки, никто даже и не пытался. Но вот то, что он всегда появлялся именно там, где был нужен, Богданов уже понял. И если честно, когда он понял, что с ними будет работать такая легенда, то искренне обрадовался.

— Я бы, конечно, повременил с погружением, — тихо сказал Кузнецов.

— Почему?

— Во-первых, там местные работают, и еще один ныряльщик вряд ли поможет, — рассудительно проговорил Кузнецов. — Во-вторых, ничего он не увидит. Ты представляешь, как сейчас взбаламучена вода? И в-третьих, ему нужно к кораблю, а туда сейчас просто не подойти. Его винтами зашибет. К тому же он явно не в себе. Это контузия?

— Не могу понять. Его накрыло сразу, как мы приехали в Севастополь, но он точно не пил. Тут что-то другое.

— Да, — Степан подошел к ним, уже одетый в костюм для погружения, — видимость почти нулевая, плюс «Новороссийск» все еще продолжает движение, погружаясь в ил. Возьму мощный фонарь и попробую подобраться максимально близко. Возможно, свет увидят те, кто еще жив. Может быть, это даст им надежду на спасение.

— Ложную, — неожиданно сказал Казинидис, подходя ближе. Он то ли тоже хотел погружаться вместе с Афанасьевым, то ли пока просто не знал, куда себя деть. В первый момент, сказать по правде, они все не знали, куда себя деть.

— Кто знает, — устало ответил Богданов.

Все эти «мы тут ничего не сможем сделать» ему уже порядком надоели. Нужно работать. Есть шанс помочь — помогут. Нет шанса, — накажут виновных. Все эмоции он оставит на потом. Завтра прибудут остальные участники группы «Дон», и у него остается крайне мало времени, чтобы подготовить все, для них в том числе.

— Если уверен, погружайся, но я бы не рисковал на твоем месте. Запретить не могу, хотя хотел бы, — выразил свое мнение Богданов. — Я буду с вами на катере. Если что-то идет не так, подаете сигнал тросом, мы вас вытащим. Еще кто-то погружается?

— Водолазы не могут подобраться близко, опасно, — ответил Кузнецов, но улыбнулся, глядя на решительное лицо Степана. — Понапрасну не рискуйте. Если что, сразу подавайте сигнал. Постарайтесь установить контакт с теми, кто внутри.

Задача со звездочкой и пометкой «невозможно». Как установить контакт в условиях нулевой видимости?

— Приближаться к судну нельзя — опасность донных мин, — заявил один из военных водолазов, подходя к их группе. — Вы понимаете, что ставите сейчас под угрозу всех, кто находится в акватории?

— Не первый раз, — пожал плечами Афанасьев. Водолаз, видимо, его узнал, но все равно всем своим видом показал, что он категорически с ним не согласен.

По рации с берега передали, чтобы буксиры отошли назад на случай, если все же зацепят мину.

— Смотрите, я сделала расчеты из того, что сейчас услышала от наших. — К ним подбежала запыхавшаяся Татьяна. — Там вахтенный матрос Проценко, его выкинуло взрывной волной, он описал, как все было, что помнил. Отказывается пока идти в госпиталь, утверждает, что у него есть важная информация.

Она достала чертеж, свой волшебный серебряный карандаш и стала быстро прямо на нем рисовать.

— Линкор пока что лежит вот так, вот тут есть жилая часть, но эти данные вам придется подтвердить самостоятельно. У этого корабля очень мало иллюминаторов, дурная система, но есть один в кубрике. Там, скорее всего, есть воздушный пузырь, попробуйте заглянуть туда, подать сигнал, фонариком, стуком, как угодно. Линкор пытались спасти и перевернуть, но сделали только хуже. Часть спасенных матросов сейчас на берегу. Часть осталась на спасательном судне «Карабах», пытаются помочь.

— Если нужно, я тоже имею опыт погружения, — напомнил о себе Казинидис, — могу подстраховать.

— Нет, иду один, если и рискую, то тоже один. — Степан уже был готов к погружению.

Но его взгляд Богданову очень не нравился. Афанасьев как будто не мог остановиться на чем-то одном, глаза постоянно бегали. Поймав взгляд оперативника, Кузнецов еле заметно кивнул, показывая, что разделяет его точку зрения. Афанасьеву погружаться нельзя.

— Ты понимаешь, что в случае чего ты просто пополнишь список жертв и ничем больше не сможешь помочь тем, кто сейчас там, под водой? — на всякий случай сделал еще одну попытку воззвать к разуму водолаза Богданов. Афанасьев мрачно на него посмотрел и решительно продул загубник.

На небольшом катере к месту, где затонул корабль, вышли Богданов, Кузнецов, вахтенный Проценко — решили, что он может принести пользу, хотя скорее его взяли с собой, просто чтобы держать перед глазами. Мало ли что. Почему-то, видимо прислушиваясь к интуиции, Богданов не стал спорить с тем, что матрос будет полезен. Тот явно был в шоке, постоянно бормотал про то, что видел в воде людей. Казинидиса пока решили все же оставить на берегу, в резерве.

Кроме тех матросов, которые изначально были на корабле, из воды приходилось вылавливать еще и две аварийные бригады с крейсеров «Михаил Кутузов» и «Фрунзе». К сожалению, обе бригады спасателей не смогли ничем помочь, а только увеличили количество жертв почти на шесть десятков человек. Подойти к месту погружения удалось только в три часа дня. Несмотря на темную воду, силуэт гиганта было хорошо видно.

— Почему-то я думал, что будут гореть огни, — пробормотал себе под нос Богданов.

— Лампы — это первое, что не выдерживает давления под водой, — отозвался Кузнецов. — Но не ты первый. Многие думают, что огни видно из-под воды. Флагманские огни погасли в три часа утра. Через полтора часа после первого взрыва.

Афанасьев, еще раз все проверив, показал жестом, что готов к погружению, и солдатиком ушел в воду. Богданов смотрел, как разматывается катушка троса. Время тянулось мучительно медленно. Вокруг суетились катера, лодки. Чуть поодаль мрачно возвышались «Карабах» и «Юта», два спасательных корабля, пришедших на замену пострадавшим катерам. Катушка троса снова пришла в движение. Через, казалось бы, слишком долгое время забурлила вода. Афанасьев поднялся, вытащил загубник и снял маску.

— Есть возможность подобраться к отсеку, где остались девять человек. Времени очень мало. Нужны еще водолазы и резак. Мощный резак, — отчеканил он.

Матросам, оставшимся в кубрике, повезло — они там оказались случайно. Когда линкор развернуло, у них появился шанс на спасение, а вот достать остальных было все сложнее.

Очень вовремя к борту их катера подошел рейдовый катер. Степан вместе с вновь прибывшими водолазами флота тоже готовился к повторному погружению. Богданов стремительно приблизился к нему.

— Что там?

Пловец посмотрел на оперативника и тихо сказал:

— Второй взрыв был изнутри. Не может быть, чтобы так разворотило зарядом снаружи. Это точно рванули изнутри. Один из водолазов — сапер. Ильясов. Найди его потом.

Богданов кивнул. Он потерял Афанасьева из виду минут на десять, потом тот ушел под воду вместе с остальными водолазами. Машинально Богданов отметил, что вокруг губ ныряльщика разливалась странная синева, но это можно было списать на следы от загубника. Сказывалась многолетняя привычка все запоминать.

Больше Вячеслав Богданов Степана Афанасьева не видел.

Согласно отчету, который отправил в штаб Кузнецов, Афанасьев погиб от несчастного случая во время второго погружения. Однако тело не всплыло, поэтому Кузнецов предположил, что он застрял где-то под обломками. Но и Богданов, и Кузнецов знали: кто-то перерезал трос под водой. Так ровно он оторваться не мог. Это первое. Второе. Ильясов — тот самый водолаз-сапер — сказал, что видел, как под водой у Афанасьева начались судороги, а потом он пропал из-за плохой видимости. Когда Ильясов подошел ближе, то тела уже не было: то ли его затащило течениями вокруг корпуса корабля, то ли еще что произошло. Скорее всего, водолаз был затянут в одну из пробоин.

Что-то или кто-то убрал Степана Афанасьева из колоды карт с игроками. Минус один.