Я очнулся в движущейся машине. Это единственное, что я мог понять. На голове у меня мешок, и я лежал на полу легкового автомобиля или фургона. Глаза у меня отчаянно болели, лицо саднило, а нос был залит вонючим нашатырем. Я попытался распрямиться, но обнаружил, что крепко связан и не могу двинуться. Однако почему-то мне не заткнули рот кляпом.

– Кто, черт побери… – начал было я.

Но не успел договорить, как меня прожгла страшная боль в пояснице, и я вскрикнул. Это было ужасно – как будто все мои внутренности пронзило копье. Я задыхался, безуспешно пытаясь глотнуть немного воздуха и ощущая во рту привкус желчи. Я старался не открывать глаза, боясь, что их снова поразит боль. Тут я вспомнил о Кэтлин, и мне стало страшно. Она могла пострадать из-за того, что оказалась в моем доме в тот момент, когда эти негодяи устроили засаду.

– Пожалуйста, – произнес я как можно жалобнее, но тут же острая боль снова обожгла меня, и я не мог сдержать стона.

Автомобиль, если это был автомобиль, круто свернул, меня отбросило в сторону и прижало к чьим-то ногам. Когда боль немного утихла и я начал соображать, я понял, что лежу на полу легковой машины, а не фургона, между передним и задним сиденьями. По звуку я понял, что это машина с автоматическим переключением передач. Теперь я знал, что один человек сидит на сиденье справа от меня, я подвинулся, чтобы узнать, есть ли второй – слева, но как только я пошевелился, кто-то сильно ударил меня по голове. Они хотели, чтобы я лежал молча и неподвижно. Я понял, что их желания следует исполнять. И я лежал теперь молча и неподвижно.

Я по-настоящему испугался, если этим словом можно определить охвативший меня панический ужас. Эти люди были специалистами в своем деле. Они захватили меня с умением, свидетельствовавшим о длительной практике. Ничего не подозревая, я, как младенец, угодил прямо в расставленную ими ловушку. Они мгновенно скрутили меня и теперь везли неведомо куда, а я был совершенно беспомощен. Когда я пытался пошевелиться, меня били. Они дрессировали меня, как собаку, принуждая подчиняться, и я не мог оказать им никакого сопротивления. Если эти люди решат убить меня, то и умру я как собака.

Машина съехала с дороги – я почувствовал, как она качнулась, переезжая бордюрный камень, затем раздался хруст щебенки под шинами. Я не имел понятия, сколько времени мы ехали и где мы находимся.

Машина, по-видимому, въехала в какое-то замкнутое пространство. Звук выхлопа гулко отражался от стены. Затем двигатель выключили, и я услышал, как открылись дверцы – все четыре. Чья-то рука, ухватив конец веревки, которой я был связан, с необычайной силой потянула меня, вытащив из машины на холодный твердый пол.

Я почувствовал, как кто-то наклонился надо мной. Что-то холодное коснулось моей щиколотки, похоже, лезвие ножа. Я взвизгнул от страха, но нож просто перерезал веревки, которыми были стянуты мои ноги. По-прежнему на голове был плотный мешок, а руки связаны за спиной, но остальные веревки развязали.

Меня толкнули, и я чуть не упал, так как еле мог ходить. Я стоял босыми ногами на бетонном полу. Куртку с меня также сняли, и теперь, насколько я мог судить, на мне были только джинсы, нижнее белье, рубашка и свитер. Мой револьвер исчез, как и все остальное. Меня снова подтолкнули, и я послушно заторопился, но ударился пальцами ноги о каменную ступеньку, упал, затем поспешно поднялся, пока меня снова не ударили. Похоже, я оказался в коридоре, устланном толстым ковром. Вдруг стало тепло.

Невидимая рука остановила меня. Я услышал звук отворяемой двери. Рука повернула меня направо, легонько толкнула вперед, и я почувствовал, что сейчас нужно идти осторожно, и действительно, моя нога повисла в воздухе. Я охнул от испуга, думая, что сейчас упаду в какую-то бездну, но та же рука поддержала меня, и я понял, что они просто направляют меня по деревянным ступенькам лестницы.

Я спустился в какое-то помещение, должно быть в погреб. Сопровождавшие меня люди громко топали по ступенькам, а затем их шаги стали отдаваться эхом от голых бетонных стен. У подножия лестницы меня снова толкнули вперед, а затем вновь остановили. Они хотели, чтобы я стоял спокойно.

Я подчинился. В подвале было холодно, и я дрожал. Было тихо.

Затем лезвие ножа перерезало путы у меня на руках, и веревка упала на пол. Я напрягся, ожидая, что нож вонзится мне в живот, но ничего такого не произошло. Я стал растирать кисти рук, а затем поднял их к мешку, надетому на голову.

Немедленно на меня обрушился удар дубинкой, точно нацеленный на почки.

Я закричал от боли и чуть не упал, но меня удержали в стоячем положении. Красные волны невыносимой боли нарастали во мне, затем убывали, затем снова нарастали. Боль велела мне стоять смирно.

И я стоял смирно.

Невидимые руки стали стаскивать с меня свитер. Я бессознательно отступил назад, и меня снова пронзила ужасная боль. Удар был умелый, рассчитанный на максимальный эффект. Я согнулся, пытаясь приглушить боль, но меня выпрямили.

Лишенный всякой возможности сопротивляться, всхлипывая от боли, я поднял руки кверху. Кто-то сдернул с меня свитер. Мешок, завязанный на шее, остался на месте.

Чьи-то пальцы прикоснулись к моему горлу. Прикосновение было легким и щекотным. Легкость прикосновения испугала меня, но оказалось, что они просто расстегивали пуговицы у меня на рубашке. Я содрогался от страха, пока эти пальцы скользили по моей груди и животу, а затем вытаскивали рубашку из джинсов и стягивали рукава.

Потом пальцы прикоснулись к животу. Я замер. Но они лишь расстегнули мне брючный пояс и молнию на джинсах. Потом с меня стянули брюки и трусы. Покорно, и даже стараясь помочь своим мучителям, лишь бы они не били меня, я сбросил с себя одежду.

Так я стоял – голый, избитый, трясущийся.

Теперь пальцы неизвестного мучителя снова коснулись моего горла. Я тихо застонал, но тут же понял, что эти теплые пальцы развязывают тесемки мешка. Человек отступил на шаг назад и стащил мешок у меня с головы. И хотя свет почти ослепил меня и глаза все еще щипало от нашатыря, я смог наконец увидеть, где я нахожусь и что за люди вокруг меня.

Прямо напротив стояла Сара Син Теннисон – она держала мою одежду. Рядом с ней стоял высокий, хорошо сложенный человек в черном шерстяном шлеме с прорезями, какие любят надевать боевики ИРА, когда позируют перед журналистами. Вязаный шлем скрывал все лицо, кроме глаз и рта. Видны были голубые глаза и усы, все остальное прикрывала маска. Черный свитер, черные брюки, на ногах черные ботинки, а руки в черных перчатках. Я чувствовал, что у меня за спиной стоит по крайней мере еще один человек, но не решался оглянуться.

Мы находились в совершенно пустом подвале с каменными стенами, только свернутый кольцами садовый шланг для поливки был присоединен к крану над укрепленной на стене металлической раковиной. Обширное помещение явно принадлежало большому дому, и похоже, он был заброшен. Деревянные ступени слева от меня вели к закрытой двери. Подвал освещался единственной электрической лампочкой. Лампа светила тускло, но и этого оказалось достаточно, чтобы ослепить меня в эти первые секунды.

В самом центре цементного пола был слив – при данных обстоятельствах это, как и наличие резинового шланга, выглядело устрашающе.

Кроме моей одежды, Сара Син Теннисон держала большие портновские ножницы с черными ручками и стальными лезвиями длиной не менее фута. Убедившись, что я обратил на них внимание, она молча стала резать мою одежду на куски. Сначала она изрезала рубашку, затем свитер, потом трусы, наконец, джинсы. Она работала не торопясь, как бы подчеркивая процесс разрушения и часто поглядывая на меня, чтобы удостовериться, что я все это вижу. Понемногу она превратила мою одежду в кучу лоскутьев, сваленную у ее ног. Лязганье ножниц в этом мрачном подвале придавало всей обстановке зловещий оттенок. Эта немая сцена, по ее замыслу, очевидно, должна была особенно подчеркнуть мою физическую уязвимость. Я был гол, как червяк, и не мог надеяться на спасение, не будь на то воли моих мучителей. Я превратился в нагое, дрожащее от страха, полностью подвластное им существо. Каждое движение ножниц напоминало мне, что я нахожусь в полной зависимости от сомнительного милосердия Сары Син Теннисон и ее товарищей. И чтобы окончательно обозначить мою подневольность, Сара, уничтожив мою одежду, устремила свой взгляд на мой съежившийся член и широко раздвинула ножницы, так что сверкнули лезвия. Я сжался еще больше. Она улыбнулась, торжествуя. Унижение мое было полным.

– Сейчас вы будете отвечать на наши вопросы, – сказал человек в маске, стоявший рядом с Сарой Син Теннисон. Его голос породил у меня первую догадку о том, кто были мои похитители, – он говорил с тягучим североирландским акцентом, таким резким и неприятным по сравнению с чарующе напевными интонациями, характерными для Южной Ирландии. – Где находится судно?

Мне нужно было найти способ уклониться от ответа. Господи, не мог же я так вдруг сдаться.

– Какое судно? – спросил я и тут же взвыл от боли – за моей спиной был не один человек, а двое, и оба они одновременно ударили меня. Я упал, и на этот раз никто не стал поднимать меня, напротив, человек, задавший вопрос, тоже ударил меня ногой. А затем уже все трое принялись обрабатывать меня, нанося короткие резкие удары, которые причиняли мне жгучую, пронизывающую все тело боль. Я уже потерял контроль над своим желудком и мочевым пузырем, и, когда они остановились, я был весь мокрый и грязный.

Сара Син Теннисон не участвовала в процедуре избиения, а просто наблюдала с легкой улыбкой на лице. Все трое избивавших меня мужчин были в масках, в перчатках, и все в черном с ног до головы. Они были мастерами по части мучений и унижений, и я предположил, что они проходили обучение не у палачей, а у психиатров. Я вспомнил безымянных людей, которые прибывали из Белфаста в Ливию для обучения современной технике допросов, и я понимал, что мне придется сказать им все – иного выхода не было. Разумеется, мне хотелось быть мужественным и стойким. Хотелось подражать людям, утверждавшим, что не дали себя сломить во время допросов в подвалах полицейского управления Кастлри, но в Белфасте хорошо знали, что все эти рассказы – пустая похвальба. Все рано или поздно сдавались – единственная разница состояла в том, что одни выдавали свои тайны под мучительными пытками, а другие быстро выкладывали все сами.

– Вставай! – приказал мне человек в черном. В его голосе не было никаких эмоций, он говорил бесстрастным тоном, и было ясно – этот человек делает свою обыденную работу.

Я с трудом поднялся на ноги. Я судорожно рыдал и стонал, у меня болело все, боль стала как бы моей второй кожей. Один из них подошел к стене и развернул шланг. Он отвернул кран и повернул на меня струю воды. То, что меня поливали ледяной водой, не было частью пыточной процедуры – они просто хотели меня помыть.

Вскоре я был чист, но зато трясся от холода, как осиновый лист. Зубы у меня стучали, и я издавал слабые стоны.

– Молчи! – приказал человек, стоявший рядом с Сарой.

Я послушно замолчал. В подвале воняло испражнениями и мочой.

– Давай-ка я изложу тебе правила допроса, – сказал человек спокойным, убедительным тоном. – Ты рассказываешь нам все, что мы хотим знать. Если скажешь, будешь жить, я тебе это обещаю. Если не скажешь – умрешь, но сначала будешь долго мучиться. Никому из нас не хочется причинять боль, но мы используем это для дела. Итак, где находится судно?

– Оно прибудет палубным грузом. – Зубы у меня лязгали, я с трудом закончил фразу.

– Прибудет в Бостон?

– Да, да, – подхватил я, – совершенно верно, в Бостон.

– Когда?

Я замешкался, прислушиваясь к звукам у себя за спиной, но те двое просто переступали с ноги на ногу.

– Мне не указали точной даты, но приблизительно через шесть недель. – Я торопливо проговорил последние слова, боясь новых побоев.

– Кто они?

– Доставители груза.

– Наименование компании?

– «Экспортасьон Лайетано».

– Фирма в Барселоне?

– Да.

С моего трясущегося тела стекали в сток ручейки воды, следов крови не было. Эти люди избивали умело, не нанося сильных наружных повреждений, – это были мастера своего дела.

– Ты сам договаривался о доставке судна? – Человек с ольстерским акцентом говорил совершенно бесстрастно, как банковский клерк, задающий клиенту необходимые скучные вопросы.

– Да, я сам договорился о доставке судна.

– Наименование судна?

– Оно называлось «Корсар». Я изменил его название на «Мятежную леди».

– Опиши судно.

Дрожащим голосом я описал судно: шлюп сорока четырех футов в длину, с кокпитом в центре, с совковой кормой и глубоким тяжелым килем, окрашено красной противоракушечной краской ниже ватерлинии и белой краской – выше.

– Сколько золота на борту?

– Пять миллионов долларов.

После небольшой заминки бесстрастный, как метроном, голос продолжил задавать вопросы:

– Опиши, где именно спрятано золото.

Я рассказал о фальшивом настиле в кают-компании, о том, что его нужно поднять, и тогда под стекловолокном обнаружится слой золота, перемешанного с песком.

– Имеются ли регистрационные бумаги судна?

– Да.

– Где они? – В голосе послышалось нетерпение, обещавшее наказание болью.

– Они в моем доме. – Я солгал, потому что не хотел подставлять Джонни. И тут же вскрикнул, потому что последовал сильный тупой удар по почкам, а когда я падал, меня ударили по шее. Я со стоном рухнул на мокрый пол.

– Вставай.

Я с трудом поднялся на ноги. Какая-то частица моего существа требовала ответных действий немедленно, но я понимал, что такая попытка обречена на неудачу. Они были настороже, они прекрасно вышколены, их много, я же очень ослаб, утратил быстроту действий, дрожал и был абсолютно уязвим.

– За каждую ложь будешь наказан, – сказал мой мучитель скучным ровным голосом. – Документы на судно у Джонни Риордана?

Значит, они все знали и просто проверяли меня.

– Да.

– Сколько денег ты дал Риордану?

Я и позабыл, что давал Джонни деньги, и мне пришлось быстро подсчитать в уме, пока меня не ударили снова.

– Примерно тысячу баксов.

– На что?

– Чтобы нанять кран – снять судно с грузовика. Или на случай, если грузчики в Бостоне потребуют дополнительную плату.

– Какая фирма должна доставить груз?

– Я не знаю. Это должны были решить в «Экспортасьон Лайетано».

– С кем договаривался в «Экспортасьон Лайетано»?

– С Лоренцо Лазарагга.

Человек, задававший вопросы, держал в руке черный мешок. Теперь он бросил его мне, но я был настолько слаб, что не сумел поймать, и он упал на пол.

– Подними.

Я с трудом поднял.

– Надень.

Я подчинился.

– Стой смирно, опусти руки.

Мешок на голове и отсутствие одежды создавали ощущение полной беззащитности. Я слышал, как четверо моих мучителей ходили по подвалу. Кто-то поднялся по лестнице, затем вновь спустился. Что-то заскрежетало, и я замер от страха. Несколько мгновений царила тишина, затем снова раздались глухие звуки шагов по деревянным ступенькам.

– Сними мешок, – раздался приказ, и в тот момент, когда я снял его, дверь наверху захлопнулась. Я остался один. Клочья моей одежды они унесли с собой. Стал понятен тот скрежещущий звук: возле стены появилась металлическая складная койка. На койке лежали три одеяла, а в ногах стояло цинковое ведро. Только я успел отметить эти проявления любезности, как свет в подвале погас.

Я доковылял до койки, завернулся в одеяла и, скорчившись, улегся. Было очень холодно, и меня трясло.

Не знаю, сколько времени я пролежал так. Я далеко не слюнтяй, но этим людям я не мог оказать никакого сопротивления. Молчаливая слаженность действий и дисциплинированность выдавали в них профессионалов. Однажды я наблюдал, как ведутся допросы в Белфасте. Вместе с Симасом Геогеганом я «удостоился чести» присутствовать на подобной процедуре. Пытали одного беднягу по поводу провала операции со взрывом бомбы. Следователи хотели узнать имя человека из органов безопасности, с которым он был в контакте. Стараясь добыть нужные сведения, они избили парня до полусмерти, превратили его в какое-то страшное кровавое месиво. По ходу дела следователи спорили между собой, обвиняя друг друга в неумении достичь необходимых результатов. В конце концов они бросили свои попытки, так и не добившись от искалеченного двадцатилетнего парня ничего. Харкая кровью, он упорно твердил о своей невиновности. Ему выбили глаз, почти все зубы, он потерял много крови, остался хромым и почти слепым на всю жизнь. А ИРА потом получила информацию, что звонил в органы безопасности не он, а его сестра. К тому времени она уже переехала в Англию и вышла замуж за своего возлюбленного – британского солдата. А ее искалеченный хромой брат по-прежнему служил ИРА верой и правдой.

Но допрашивавшие меня действовали совсем иначе. Эта команда была обучена точно дозировать причиняемые мучения и вознаграждения за ответы, даруя избавление от боли. Вся команда действовала как единое целое, действовала без сбоев, у них не было необходимости переговариваться между собой. Звучали только адресованные мне вопросы и мои ответы. Они не производили лишнего шума, они не отвлекались от главной задачи – им нужно было выяснить, где золото, и они выяснили. А бедный Джиллспай так и не смог его обнаружить.

Но именно то обстоятельство, что им было известно о существовании золота, и раскрыло мне карты. Они полагали, что их анонимность усиливает страх, и это действительно было так. Но все же у меня, избитого, дрожащего, лежащего в темном подвале, осталось достаточно здравого смысла, чтобы сообразить: знать о золоте могли только те, кто его посылал. В ЦРУ об этом не подозревали, англичане также. Знали только в ИРА, ливийцы и иракцы.

Таким образом, я находился в руках либо иль-Хайауина, либо ИРА, скорее всего, именно ИРА. Палестинские и ливийские террористы, наверное, не решились бы действовать на территории США, пока бушует война в Персидском заливе, а ирландцы могли приехать сюда в любом составе. Я бросил вызов Майклу Эрли, и он нанес ответный удар. Я недооценил его, так же как и Сару Син Теннисон. Она, видимо, сотрудничала с движением и была участницей террористической группы. Сара знакома с моим шурином, а он тесно общается с Эрли, и это связывает ее с ИРА. Наверное, она специально поселилась в моем доме, чтобы дать знать, когда я вернусь. И потом, она видела Джонни, этим и объясняется, что они знают о его участии в моем деле. Господи, взмолился я, пусть эти мерзавцы пощадят Джонни. А что они сделали с Кэтлин? Или она тоже участница их операции? Может быть, ее подослали, чтобы выманить меня из дома, пока они готовили ловушку? Эта мысль была самой отвратительной, она родилась на пределе отчаяния. Впрочем, чему тут удивляться? Я столько врал ей в Бельгии, она не обязана считаться со мною.

Меня передернуло. Я пошел на большой риск, поставил на карту пять миллионов долларов – и проиграл. Проиграл, оказавшись в руках хорошо обученных, профессионально подготовленных специалистов по допросам из ИРА. Именно к этому стремился полковник Каддафи: он мечтал о том времени, когда прирученные им ирландцы будут пытать англичан, шотландцев или уэльсцев в подвалах Белфаста, заставляя их вопить от боли, в отместку за то, что американские бомбардировщики летают над Триполи.

Тонкие одеяла не согревали. Лежа неподвижно, я еще мог кое-как терпеть боль. Какой-то слабенький голос внутри меня нашептывал, что я должен выбраться из-под одеял, подняться по деревянным ступенькам и посмотреть, не открыта ли дверь. Но у меня не было сил, и я опасался привлечь к себе внимание. Я хотел просто лежать под одеялом в могильной тьме подвала, сотрясаясь от озноба и прислушиваясь к ритмичному, как сердечный пульс, биению океанских волн.

Боже мой, подумал я вдруг, но ведь это шум морского прибоя. Это не грохот огромных океанских валов, а шорох и шипение небольших волн, накатывавших на мягкий пляж, и это означало, что я заточен в доме либо на берегу залива Нантакет, либо в бухте Кейп-Код. Может быть, это Веймут? Городок, расположенный к югу от Бостона и прозванный ирландской Ривьерой, мог служить хорошим убежищем для отряда ИРА.

Если тут действует команда ИРА, то это мне на руку. Я, разумеется, ни на мгновение не поверил человеку, пообещавшему мне жизнь в обмен на правду, – каждому следователю выгодно, чтобы у его жертвы сохранилась надежда. Но когда они услышат всю правду, меня оставят в живых просто потому, что не осмелятся убить. Они считают, что я ренегат и вор, но им предстоит узнать, что на самом деле я гораздо опаснее – я американский агент.

Ну, а если окажется, что я не прав, то я могу надеяться только на одно – такие профессионалы не станут подвергать меня медленной мучительной смерти, а постараются побыстрее избавиться.

И так я лежал в темноте, дрожа и пытаясь припомнить какую-нибудь молитву.

Дверь наверху с шумом распахнулась. Света не было. Я – еще полусонный – вскрикнул, ожидая побоев. Во сне я видел Ройзин.

– Надевай мешок, быстро! – раздался с лестницы голос с североирландским акцентом. – Надевай! Быстро, быстро! – Раздался стук каблуков по ступенькам. – Быстро! Быстро!

Я начал шарить возле себя, нашел мешок на полу под койкой и натянул на голову.

– Вставай! Двигайся быстрее!

Я в панике выбрался из койки. Сквозь ткань мешка еле просачивался свет.

Кто-то еще торопливо спустился по лестнице. Мне показалось, я насчитал всех четырех моих мучителей, но полной уверенности у меня не было. Я гадал, сколько же времени я спал. Мне представлялось, что это была еще ночная пора, но ощущения могли меня обмануть.

– Брось одеяло, – раздался резкий приказ.

Я бросил его.

– Шаг вперед. Стой здесь! Сними мешок!

Я стянул мешок с головы и стоял, моргая на свету.

– Опусти руки!

Я послушно выполнил приказ и стоял теперь в полной своей наготе. Как и прежде, передо мной Сара Син Теннисон, а слева от нее – тот, в черном, кто допрашивал меня. Я догадывался, что за моей спиной расположились двое других.

– Каково было назначение этих пяти миллионов долларов?

– Закупка «Стингеров». – Язык у меня заплетался со сна.

– Сколько «Стингеров» собирались закупить?

– Пятьдесят три.

Ответы им были известны заранее. Они задавали мне вопросы, чтобы сбить меня с толку. Это была как игра в лабиринт с зеркалами. Или как развязывание узлов с завязанными глазами. Мои мучители не знают, что я догадываюсь, кто они.

– Кто продавал ракеты?

– Кубинский консорциум в Майами.

– Опиши внешность кубинцев.

Я описал, как мог.

– Ракеты предназначались для Ольстера?

– Да.

– Где была заключена сделка – в Америке или в Ирландии? – Голос с ольстерским акцентом по-прежнему звучал бесстрастно, и казалось, что допрос будет продолжаться бесконечно. Все это было частью хорошо разработанной техники допросов. Они хотели заставить меня почувствовать, что я втянут в неостановимый процесс, и единственное, что может прервать его, – это полная моя откровенность.

– Я думаю, в обеих странах.

– Объясни.

Я предполагал, что он прощупывает меня, чтобы проверить ответы и усыпить мои подозрения, а затем незаметно перейти к вопросу, действительно важному для него. Я рассказал про Брендана Флинна и Майкла Эрли и даже про маленького Марти Дойла. Я описал ту роль, которую играл Шафик в этом предприятии, и как иль-Хайауин перехватил руководство операцией. Я признавался, что намеренно нарушил инструкции иль-Хайауина, переименовав «Корсар» и отправив его морем в Америку.

– Почему ты нарушил инструкции?

– Потому что хотел быстрее вернуться в Америку и доложить своему начальству о продаже ракет.

– Своему начальству? – Мой следователь слегка удивился. – Объясни.

Я произнес нарочито тусклым голосом:

– Своему начальнику ван Страйкеру и его людям.

– Кто такой ван Страйкер?

– ЦРУ, Отдел борьбы с терроризмом. – Я постарался сказать это с некоторым отчаянием, как будто сознавал, что раскрываю секретные и явно опасные сведения.

Последовала значительная пауза, голос следователя, когда он вновь заговорил, явно потерял свою уверенность:

– Так ты работал на ЦРУ?

Я немного замешкался с ответом, как бы не решаясь говорить, а затем сказал:

– Да.

– С какого времени?

– С 1977 года.

Я отчетливо видел реакцию Сары Син Теннисон на мои слова. До сих пор она сохраняла высокомерное и бесстрастное выражение лица, но теперь по-настоящему забеспокоилась.

– Расскажи, каковы были цели ЦРУ. – Я почувствовал, что мой следователь сбился с ходу. Он заторопился, стараясь разгадать, куда могут завести мои сенсационные признания.

– Я должен был внедриться в террористические группы ближневосточных стран. – Я говорил монотонным голосом, старательно выговаривая заранее подготовленные слова. – Мне были даны инструкции использовать свое членство в ИРА и завоевать доверие для внедрения в эти группы.

– ЦРУ приказало тебе вступить в ИРА?

– Да.

– Как тебе это удалось?

– Я и раньше участвовал в сборе средств на дело освобождения Ирландии и отправке оружия из Бостона, так что ИРА было известно обо мне и мне доверяли.

– Как ЦРУ вышло на тебя?

– Я был арестован за контрабанду наркотиков во Флориду.

– И ЦРУ велело тебе шпионить за ИРА?

– Нет, я им нужен был не для этого.

Наступило молчание. Где-то поблизости послышался слабый взрыв, и я вздрогнул, но потом догадался, что этот звук донесся из соседнего подвала, где включили нагревательный котел, и это был хлопок от вспыхнувшего газа.

– А что же, в ЦРУ не интересовались ИРА?

– Разумеется, интересовались, но мне было приказано сосредоточиться на ближневосточных террористических группах, а мое положение в этих группах зависело от того, насколько мне доверяет ИРА, и поэтому мне приказали не подвергать риску это доверие и ничего не сообщать об ИРА. – Это была версия Ройзин, изложенная в «Хасбайа» и перепугавшая палестинцев. Теперь, четыре года спустя, я использовал этот подлинный вариант, чтобы выжить.

– Передавал ли ты информацию ван Страйкеру? – спросил следователь.

– Да.

– Когда?

– В течение всего последнего месяца меня опрашивали в Поконо-Маунтанс.

– Значит, ван Страйкер заберет судно из Бостона?

Я помедлил и услышал, как за спиной угрожающе шаркнула нога.

– Нет.

– Почему?

– Потому что я сам намеревался забрать его.

– Значит, ты собирался присвоить все эти деньги? – В голосе спрашивающего прозвучала насмешка.

– Да.

– Ты говорил ван Страйкеру про судно?

– Нет. Я сказал ему, что деньги из Европы были переведены телексом.

– Сколько?

– Полтора миллиона, из которых полмиллиона было уплачено.

– Наверно, Эрли ищет судно?

– Конечно, ищет.

– Надень мешок.

Мешок был у меня в руках, и я послушно натянул его на голову.

Я слышал, как они поднимались по лестнице, как захлопнулась дверь подвала. Я стянул мешок с головы и почувствовал внезапное волнение. Я вывел их из состояния равновесия, я растревожил их! Я до такой степени растревожил их, что на этот раз они и пальцем меня не тронули. Правда помогла мне. Она изменила весь сценарий, создала для них иную реальность.

Я обследовал бумажный пакет, который они оставили на полу возле моей койки. В пакете я обнаружил чизбургер в пенопластовой упаковке и теплый кофе в картонном стаканчике. Я с жадностью поел. Свет не выключили, и я заметил, что подвал был разгружен от вещей недавно: на полу и на стенах остались незапыленные пятна, где, вероятно, раньше стояли ящики и какая-то мебель. Все это, по-видимому, было вынесено из подвала, чтобы очистить пространство для моего допроса.

Затем вдруг свет погас. В соседнем подвале отключили котел, и шум, производившийся им раньше, сменился рокотом морских волн. Я лег на койку и стал ждать. Я осмеливался думать, что победил. Я осмеливался думать, что, возможно, останусь в живых. Я осмеливался надеяться.

* * *

Я находился в подвале уже долго и утратил ощущение времени. Я пытался вести счет дням, делая заметки на стене возле своей койки, но еду мне приносили нерегулярно, и мой сон часто прерывался неожиданным требованием надеть мешок, встать, стоять смирно, отвечать на вопросы, и у меня не было возможности судить о том, как дни сменяли друг друга.

Сначала у меня была кровь в моче, но потом кровотечение прекратилось, и меня уже больше не избивали. Допросы продолжались, теперь меня главным образом расспрашивали о моих собеседованиях в ЦРУ и о том, что я говорил там про ИРА. Они спрашивали меня и о тех людях, о которых мы с Джиллспаем не говорили, и я ничего от них не скрывал, потому что во время допросов надо мной постоянно висела угроза избиения. Но кажется, мне удалось сыграть на глубоких противоречиях, которые раздирали организацию ИРА. ИРА, как и все террористические организации, левые партизанские движения, стремилась обеспечить себе респектабельную внешнюю поддержку. ИРА могла рассчитывать на симпатии ученых социалистической ориентации и либеральных священников, однако она стремилась к большему, рассчитывая на двойную опору. Америка должна была обеспечивать ей респектабельность, а Ближний Восток – снабжать смертоносными игрушками. Но сложность заключалась в том, что обе стороны люто ненавидели друг друга, и поэтому для ИРА было особенно важно всячески порочить каждую из них перед другой. Руководство ИРА никогда не распространялось американцам о своих связях с Ливией, напротив, старалось изобразить эти связи случайными, нежелательными и малозначительными. А ливийцам, своим главным поставщикам оружия, они заявляли, что средства, которые они собирают среди американских ирландцев, – это дары дураков, не понимающих марксистских императивов революции, но которых, однако, нужно вовлекать в ряды своих сторонников и использовать в интересах Ливии.

Люди, которые меня допрашивали, вначале предполагали, что я изменник делу ИРА, но теперь они поняли, что в действительности агент США для них куда опаснее и, убив меня, они рискуют навлечь на себя гнев Штатов. Если сообщение о моей смерти попадет в печать, это может вызвать значительное сокращение финансовых поступлений от американской общественности. Опасаясь такого поворота событий, они стали обращаться со мной вполне деликатно. Они перестали избивать меня, хорошо кормили, правда, никогда не давали металлических ножей и вилок и фаянсовых тарелок, которые можно было бы разбить и сделать из осколков оружие. Пил я воду из садового шланга, иногда приносили кофе в картонных стаканчиках. Мне дали подушку и одеяло потеплее, разрешили даже задавать вопросы, не избивая в ответ. Я спросил, что случилось с девушкой, которая была со мной.

– Да ничего. Она согласилась помочь нам – увела тебя из дома, пока мы готовили тебе достойный прием.

– Она что, заодно с вами? – Я не мог скрыть своего огорчения.

– Конечно, а почему бы и нет? Ведь была же ее сестра с нами. А теперь расскажи нам про Ройзин.

И я рассказал им свою злосчастную историю. И пока рассказывал, думал о том, какого дурака из меня сделала Кэтлин, и краснел, когда вспоминал о своих надеждах. Я-то думал, что Кэтлин могла заменить мне Ройзин, а она была лишь частью замысла Майкла Эрли, она помогла ему расправиться со мной. Господи, думал я, как же я промахнулся с этим мусорным адвокатом!

Между тем дни проходили за днями. Моя радость оттого, что удалось изменить характер допросов, сменилась полным отчаянием. Меня, правда, больше не подвергали пыткам, но я понял, что для ИРА самый легкий путь избавиться от возможных осложнений – это тайно убить меня, и я мог со дня на день ожидать пули в затылок. Не было никакой надежды открыть запертую дверь наверху. Дверь была из толстых досок, а я мог использовать только хлипкие ножки от койки, которые сломались бы при малейшем нажатии.

Итак, я просто ждал. Мой мозг онемел. Я пытался заниматься физическими упражнениями, но шансов остаться в живых было так мало, что я неизменно бросал эти попытки и уползал на свою койку под теплое одеяло. Я даже стал радоваться шумному вторжению моих похитителей, разговаривать с ними было лучше, чем смотреть в стенку каменного подвала или сидеть в полной темноте. Они разрешали мне во время допросов сидеть на койке, завернувшись в одеяло. Человек в маске, допрашивавший меня, однажды несколько часов подряд говорил со мной о Белфасте, о его улицах, об общих наших знакомых, и в этот момент я даже ощутил духовную связь с этим человеком, так как мы оба питали любовь к этому оклеветанному, замызганному, вечно поливаемому дождями городу.

А затем наступил день, вернее, какой-то длительный период, когда, проснувшись, я долго прислушивался к шуму моря, к шипению отопительного котла, но ко мне так никто и не пришел. В доме стояла какая-то странная тишина. Свет в подвале был выключен.

Я слез с койки и примостился на цементном полу. Было что-то не так. Я уже привык к звукам этого дома – скрипу открывающейся двери, шарканью ног, звяканью металла, отдаленному звуку спускаемой в туалете воды. Но теперь в доме царила мертвая тишина. Трепеща от волнения, я приблизился к лестнице и медленно поднялся наверх. Я был совершенно голый, и тело мое покрылось пупырышками от холода.

Наконец я добрался до верхней ступеньки и прислушался – ни звука! Я нащупал ручку двери, нажал – и, к моему изумлению, дверь легко отворилась.

В подвал хлынул поток мягкого света, слегка приглушенного шторами.

Я вышел из подвала и оказался в громадном, великолепно обставленном и устланном коврами холле. С потолка свисала бронзовая люстра, а слева от меня вела наверх лестница с балюстрадой. На одной стене висела написанная маслом картина с изображением баркентины, а на противоположной – портрет мужчины в мундире с высоким стоячим воротником. Стены были оклеены обоями в китайском стиле с изображением райских птичек среди пальмовых ветвей. Рядом с входной дверью было встроено табло указателя силы ветра, приводившегося в движение от установленного на крыше анемометра. Странно выглядела здесь куча ящиков и коробок, сваленных возле стиральной машины и сушилки, – все это, как я догадался, было вытащено из подвала, чтобы освободить помещение для моей тюрьмы.

Справа открытая дверь вела в просторную кухню, пол ее был выложен белой плиткой, а в углу урчал огромный холодильник. Медные сковороды висели на стальном стеллаже. Две использованные бумажные тарелки валялись на столе возле сосуда с остывшим кофе. Я вернулся обратно в холл, открыл наугад первую попавшуюся дверь и оказался в роскошно обставленной гостиной. Стены комнаты были увешаны изящными акварелями, стояли глубокие мягкие диваны и полированные столы из старого ценного дерева, на которых были разложены журналы и газеты. Нарушая общую картину, на мраморной полке камина была навалена куча пустых упаковок от гамбургеров – по-видимому, мои похитители иногда трапезничали в этой роскошной комнате. На закрытых ставнями окнах висели шторы из старой гобеленовой ткани, отделанной красным бархатом. Перед одним окном стояла на изящном штативе старинная медная подзорная труба. Я прошел по покрытому толстым ковром полу комнаты и распахнул деревянные ставни. Боже мой! Меня ослепили яркие лучи зимнего солнца, отражавшиеся от блестящей поверхности моря. Этот дом – такой обширный, богатый, роскошный – был построен на холме почти над самым морем. Небольшие волны утомленно выплескивались на пляж в каких-нибудь двадцати шагах от моего окна. Слева от меня был расположен плавательный бассейн, накрытый брезентовым тентом, прямо передо мной – выстланная досками площадка, окруженная балюстрадой, а справа – крытый причал для лодок и частный док. В доке стояла яхта, а в море виднелся красный буй под номером 9. Я догадывался, что нахожусь в одном из крупных поместий возле Хайяниспорта или Сентервилла, а может быть, дальше на запад – в одном из больших прибрежных домов Остервилла.

И тут у меня словно вышибло все мысли из головы – я разглядел название стоявшей в доке яхты.

Последний раз я видел это судно в Барселоне, оно было прочно закреплено в открытом контейнере. А перед тем в бурном зимнем море я совершил убийство в его каюте. И вот теперь оно здесь и кажется таким послушным и покорным под лучами яркого зимнего солнца.

Это была «Мятежная леди».

Я поднялся по лестнице и оказался в спальне. Там, судя по скомканным простыням, спал по крайней мере один из моих похитителей. Я распахнул дверцы встроенного платяного шкафа в поисках одежды. Клетчатые брюки, и брюки с вышитыми на них китами, извергающими фонтаны воды, и брюки на мотивы игры в гольф, и три пары брюк, украшенных ярко-зелеными трилистниками, и, наконец, в самой глубине шкафа я обнаружил пару простых джинсов, которые оказались мне впору. Я натянул на себя рубашку с изображением игрока в поло, белый свитер, служивший формой английского клуба игроков в крикет, и бело-голубые кеды. Был в гардеробе и плащ – я схватил его и спустился вниз по лестнице.

По дороге я заметил на стене в кухне телефонный аппарат.

Секунду-две я колебался, раздираемый желанием поскорее осмотреть судно и беспокойством о Джонни. Наконец я решился – поднял телефонную трубку и набрал его номер. Я не смел поверить, что телефон работает, но раздался гудок, и Джонни сказал: «Алло!» Я почувствовал, как тяжелый камень упал с души.

– О господи! – выговорил я и опустился на выложенный плиткой кухонный пол.

– Поли? – В голосе Джонни чувствовалась тревога.

Я плакал, почувствовав внезапное облегчение.

– Джонни, у тебя все в порядке?

– Разумеется, у меня все в порядке. Я ищу тебя уже две недели!

– Две недели? – Я обвел взглядом стены кухни. Мозг мой работал замедленно, с перебоями. – Какой сегодня день недели, Джонни?

Он помедлил.

– Ты пьян, Поли?

– Скажи мне. Пожалуйста.

– Воскресенье.

– Боже, – сказал я. – А что там, на войне?

– Она уже закончилась несколько дней тому назад! Это был триумфальный марш. – Джонни помолчал и спросил: – Черт возьми, что с тобой случилось?

– Кто-нибудь приходил за документами на судно? – спросил я.

– Конечно, приходила девушка. Понимаешь? Та хорошенькая китаянка. – Он захихикал. – Ну, ты даешь!

Я поднялся на ноги, прислонился лбом к холодному оконному стеклу и стал смотреть на пришвартованное в доке судно.

– Она сказала тебе, что мы любовники? – Я догадался, о чем он думал.

– Не могу тебя винить. Она и вправду хороша. – Тут Джонни, видно, почувствовал что-то неладное. Его тон изменился. – Ты хочешь сказать, что не посылал ее?

– Ну, в известном смысле я действительно ее послал. – Про себя я подумал, что теперь это уже не имеет значения. Главное – эти мерзавцы не схватили Джонни и не обработали его в каком-нибудь сыром подвале.

– А у тебя все в порядке, Поли? – спросил Джонни.

– Не совсем.

– Но где же ты находишься, черт побери?

– В большом доме. Я полагаю, это где-то на берегу острова Нантакет. Тебе что-нибудь говорит красный буй с номером девять?

– Так сразу не соображу.

– Подожди, Джонни. – Я заметил на столе кучу почтовых конвертов – видно, кто-то вынул их из почтового ящика и, не разбирая, свалил на стол.

Я взял сверху один конверт и увидел, что он адресован владельцу дома. Я прочитал Джонни адрес, и он только присвистнул.

– Ты водишь компанию с богачами, Поли. Сентервилл, да? Этот буй номер девять, по-видимому, означает Спиндл-Рок. Я приеду и заберу тебя. Буду минут через сорок пять, хорошо?

Я положил трубку, надел плащ и открыл дверь кухни. Я увидел, что система охраны, которая должна сработать, когда открываешь дверь, была нарушена. Я запахнул плащ и вышел наружу. Дул резкий холодный ветер, и, пока я потихоньку шел по промерзшей дорожке к доку, я немного продрог. Штабеля досок в доке были покрыты толстой корочкой льда, образовавшегося после отлива. Чайка недовольно вскрикнула, когда я подходил к доку, а затем, медленно взмахивая крыльями, удалилась в сторону сияющего моря. Я задержался возле эллинга[32], соскреб иней с оконного стекла и заглянул внутрь – там над застывшей водой стоял на стапелях красивый моторный катер. На глянцевитом борту катера большими зелеными буквами было написано «Куик Коллин». На корме стояла пара колоссальных двигателей по двести лошадиных сил. Это была красивая, чрезмерно мощная игрушка для летних развлечений, полностью соответствовавшая всему этому красивому, непомерно дорогому летнему дому, который мои похитители использовали в качестве своей временной базы. Я прошел дальше к тому месту, где покачивалась на воде закрепленная швартовочными канатами «Мятежная леди».

Швартовочные канаты, как и все снасти судна, были покрыты толстым слоем льда. «Мятежная леди» покачивалась под порывами ветра, ее замерзшие снасти скрипели и корпус подрагивал. Я осторожно спустился в кокпит и убедился, что кают-компания не заперта на замок. Я откинул главный люк и нырнул внутрь судна…

И сразу же увидел, что золото исчезло. Я и не ожидал ничего иного, но какой-то дурацкий оптимизм все же сохранялся где-то в глубине души все время с того момента, как я увидел «Мятежную леди», стоявшую в доке.

В кают-компании был полный разгром. Они взломали топорами фальшивый настил на полу, разобрали и вытащили наружу прокладку из стекловолокна. А затем забрали и мой золотой запас. Пять миллионов золотом – все исчезло. Кроме одной монетки, завалявшейся в куче песка и обрывков стекловолокна. Я подобрал эту монетку, подбросил ее на ладони и сунул в карман на память о злополучном путешествии. Мне показалось, что в куче мусора блеснула еще одна монета, но, когда я разгреб песок и куски стекловолокна, оказалось, что это всего лишь блестящая головка болта для крепления киля.

Я вернулся в кокпит. Да, эти ребята хорошо сделали свое дело. Они получили то, чего хотели. Этим золотом будут оплачены «Стингеры», и я не сомневаюсь, что какое-то количество ракет останется в Америке, чтобы послужить орудием мести Саддама Хусейна Соединенным Штатам. Эта месть и была подлинной целью операции иль-Хайауина. Англичане, возможно, потеряют несколько вертолетов над Южным Армагом, но подлинной мишенью для ракет будут огромные пассажирские реактивные лайнеры, летящие из американских портов и полные невинных людей.

Я медленно пошел назад к дому.

Тут я услышал скрип колес на засыпанной щебенкой подъездной дорожке и остановился. Послышались громкие веселые голоса:

– Давайте пройдем через заднюю дверь!

Спрятаться было негде, и я остался стоять на месте.

Первой из-за угла появилась хорошенькая стройная молодая женщина в длинной меховой шубке. Она бежала, и ее дыхание облачком застывало в холодном воздухе. У нее были золотистые волосы, большой рот и голубые глаза. Увидев меня, она внезапно остановилась.

– Дорогой? – сказала она.

Это относилось не ко мне, а конгрессмену Томасу О'Шонесси Третьему, который, следуя за женщиной, вышел из-за дома. Он остановился и в недоумении уставился на меня.

Затем появились еще два человека. Один из них был помощник конгрессмена Роберт Ститч, а другой – Майкл Эрли.

Конгрессмен О'Шонесси все еще стоял уставившись на меня, но Ститч, видно, обладал более быстрой реакцией.

– Не нужно ли вызвать полицию, конгрессмен? – спросил он.

– На вашем месте я не стал бы этого делать, честное слово, не стал бы, – посоветовал я Томми Третьему.

Конгрессмен вдруг узнал меня.

– А вы – Шэннон, не правда ли? – сказал он.

– Шэннен, – поправил я его. – Пол Шэннен.

– А это моя жена – Даффи. – Томми, как обычно в затруднительных случаях, выручала его врожденная вежливость.

Хорошенькая Даффи улыбнулась мне:

– Хелло!

– Вы уже знакомы с мистером Эрли? – О'Шонесси вел себя так, как будто находился на приятном вечере в своем гольф-клубе. – Мистер Эрли является казначеем моего комитета по проведению перевыборной кампании.

Я игнорировал Эрли.

– Какой прекрасный дом, конгрессмен. – Я кивнул в сторону огромного особняка.

– Благодарю вас, – сказал он обрадованно. – Спасибо.

– Но, черт побери, что вы здесь делаете? – вмешался Ститч, прервав поток любезностей.

– А что, обязательно разговаривать на улице? – жалобно спросила миссис О'Шонесси, которая, по-видимому, была недовольна тем, что оказалась не в центре внимания. – Я замерзла!

Томми Третий направился в дом, сопровождая свою нежную Даффи. Эрли подошел ко мне.

– Что ты делаешь здесь, Шэннен? – жестким голосом спросил он.

– Вот твое судно. – Я показал ему на «Мятежную леди». – Ведь это то, чего ты хотел?

– Это? – Он с удивлением смотрел на яхту.

– Да, это самое! Ты, сукин сын! – Я схватил его за воротник пальто, потащил в док и запихал в кокпит. – Вот, смотри! Здесь было твое драгоценное золото!

В это время налетевший порыв ветра накренил судно, большая волна приподняла и повернула его корпус. Майкл Эрли сразу же побледнел как мел, стремглав бросился к борту и тут же с ужасными судорожными спазмами изверг в море недавно съеденный им роскошный завтрак.

– О боже, – простонал он. – Господи! – Малейшее движение кренившегося под ветром корпуса «Мятежной леди» немедленно вызывало у него очередной приступ его хронической морской болезни. – О господи, – произнес он снова и перегнулся через борт, чтобы еще раз опорожнить свой желудок.

Там я его и покинул.

– Сукин сын, – еще раз крикнул я и пошел прочь.

Ко мне подошел Ститч.

– Вы можете привести разумные доводы, почему я не должен обращаться в полицию? – ехидно спросил он меня.

– Да, – сказал я. – Вам придется объяснить полиции, почему конгрессмен в последние две недели предоставлял свой подвал террористической группе ИРА.

– Что-что? – Он отшатнулся, не поверив моим словам. – Это неправда! Мы летали в Мехико по торговым делам. Нас не было здесь. – Он почувствовал опасность страшного скандала и уже готовил оправдания, которые могли бы обелить его конгрессмена.

– Лучше убирайся отсюда, – посоветовал я ему.

– Кто это перетащил вещи из подвала в холл? – послышался из дома голосок прелестной Даффи О'Шонесси.

Роберт Ститч, опасаясь новых неприятностей, скрылся в кухне. В это время Майкл Эрли с белым как снег лицом выкарабкался из кокпита «Мятежной леди» и поднялся на дощатый настил дока. Я задержался у дома, наблюдая, как Майкл неверной походкой удалялся от моря. Я уже и позабыл, как тяжело он переносит морскую болезнь.

– Эрли! – позвал я его.

Он посмотрел на меня, но ничего не сказал.

Я вынул из кармана единственную доставшуюся мне золотую монету:

– Вот тебе остаток твоего золота, сукин ты сын, – и бросил ему монету.

Он проследил взглядом, как блестящая монетка падала на землю.

– Куда ты направляешься? – спросил он, когда я повернулся и пошел своей дорогой.

– Домой. И оставь меня в покое. Понял?

Я шел по длинной, посыпанной гравием дорожке и вскоре, выйдя из ограды, оказался на шоссе. Минут через двадцать подкатил Джонни, и мы уехали.

Это было чудо, что я остался жив.

– Кто живет в этой маленькой избушке? – спросил меня Джонни, когда мы с ним отъехали от огороженного высокой изгородью особняка на морском берегу.

– Член Палаты представителей Томас О'Шонесси Третий.

– Томми Третий живет в этом особняке? – удивленно воскликнул Джонни, хотя он должен был знать, что единственное качество Томми, которое обеспечивало ему возможность занять высокое положение, было его громадное богатство.

– И прибавь к этому его особняк в Бэк-Бэй, и дом в Джорджтауне, и домик для катания на лыжах в Аспене.

– Хотелось бы, чтобы кто-нибудь однажды мне объяснил, – сказал Джонни сердитым тоном, – почему эти мерзавцы, которые постоянно требуют повысить мои налоги, всегда оказываются такими богачами. – Я ничего ему не ответил, и тогда, бросив на меня сочувственный взгляд, он спросил: – Так что же случилось с тобой?

– Я крепко накололся.

– Как это?

– Я думал, что я умнее, а оказалось, что это не так. – Я надеялся, что удастся отделаться уклончивыми словами, но с Джонни нужно говорить откровенно. – Я поссорился с ИРА.

– Прежде всего, тебе вообще не следовало с ними связываться.

– Они борются за хорошее дело, – сказал я мягко.

– Если оно такое хорошее, то почему они убивают? – прямо спросил он. – Неужели нужно бросать бомбы в людей, чтобы уничтожить голод в мире? Или убивать, чтобы спасти ребенка от лейкемии, а ведь это добрые цели.

– Не буду спорить.

– А где же золото?

– Исчезло.

Он рассмеялся. С точки зрения Джонни, только тяжелый труд заслуживает достойного вознаграждения, а все остальное достается либо – в худшем случае – нечестным путем, либо это просто мишура. Джонни и ему подобные – становой хребет Америки, доброе сердце честной страны, которая каким-то образом заполучила себе в парламент таких типов, как Томми Третий.

– Хочешь, я верну тебе те деньги, что ты тогда дал мне? – спросил Джонни. – Я ничего не потратил.

– Оставь их у себя, – ответил я. Господи, а ведь теперь мне придется искать себе работу. Я буду вынужден присоединиться к армии тех, кто работает с девяти до пяти. Я стану таким же, как все остальные. Это всегда было кошмаром всего мира секретных служб, потому что принадлежность к организации убийц придает человеку чувство исключительности, ощущение того, что он стоит выше мелочных забот и принудительных норм, обременяющих других людей. Но теперь, после стольких лет сознания своего превосходства, я должен буду сам зарабатывать себе на пропитание. Я прикинул, сколько намеревается дать мне ван Страйкер. Нужно полагать, недостаточно для того, чтобы оплатить все годы блаженного безделья, в котором я надеялся проводить свое время в водах Кейп-Код. А что может представлять собой бизнес по доставке яхт в Штатах? Вероятно, он заключается главным образом в переправке катеров с пластмассовым корпусом туда и обратно по внутренним водным путям. Сомнительно, что мне удастся пробиться в этот бизнес, но на что я гожусь? – Я-то надеялся на это золото купить судно для ловли тунца, – признался я Джонни. – А теперь я, пожалуй, не смогу купить даже банку тунца.

Он негромко засмеялся:

– Бог с ним, с судном. Их развелось слишком много, и они пользуются самолетами для наводки. Когда начинается лов, тут происходит настоящее побоище. Лет десять тому назад можно было загарпунить по большой рыбине каждую неделю, а нынче тебе сильно повезет, если увидишь рыбу приличных размеров за все лето.

Ну вот, подумал я, еще одна мечта убита, и я прислонился головой к стеклу заднего окна машины. Так что же все-таки мне делать? Неужели все последние четырнадцать лет прошли прахом?

– А что, есть здесь спрос на осмотр судов? – спросил я.

– Насколько мне известно, нет, – ответил Джонни. – Но вот молодой Эрни Мэриотт недавно встретил девушку в Нью-Бедфорде, а это означает, что мне понадобится матрос в мою команду.

– Ты что, предлагаешь мне работу?

– Я предлагаю тебе замерзшие руки, мокрую задницу, трудные ночи и, может быть, возможность заработать пенни-другой, если правительство позволит нам ловить рыбу, а не только заполнять бланки.

– Согласен, – сказал я.

– Но помни, тут карьеру себе не сделаешь, – предупредил меня Джонни. – Я с трудом содержу свою семью. Но это все же лучше, чем работать в одном из таких заведений, не так ли? – Он махнул рукой в сторону гольф-клуба, который, хотя и был закрыт на зиму, все же сохранил и теперь какие-то крикливые краски, заманивающие посетителей. Мы ехали на восток по шоссе номер 28 – южной артерии района Кейп, а также прибежища темного бизнеса и дешевых мотелей. Это свидетельство того, как человечество, оказываясь в раю, непременно скатывается до неоновых реклам и грязных кабаков. – Еще несколько лет, – ворчал Джонни, – и у нас здесь будет все так же, как во Флориде. – Некоторое время он брюзжал по поводу печальной судьбы нашего края, а затем, нахмурившись, взглянул на меня. – Ты в самом деле велел Саре Син Теннисон получить для тебя это судно?

Я покачал головой.

– Она наврала, теперь это уже не имеет значения.

– И между вами ничего не было?

– У меня с этой стервой? Ты шутишь, ей-богу.

Он засмеялся:

– Она говорила очень убедительно. Кто же она такая, черт возьми?

Я пожал плечами:

– Я и сам не знаю, Джонни. Похоже, она участница террористической группы. Некоторые девицы подогревают себя, вертясь вокруг киллеров. – А относится ли к их числу Кэтлин Донован? Господи, неужели она подставила меня этим негодяям?

– Значит, она не художница? – спросил Джонни.

– Во всяком случае, ее специальность – не картины, – сказал я. – Думаю, ИРА устроила ее в моем доме, чтобы шпионить. – И как ловко она сыграла свою роль. Сначала изобразила испуг, а когда я возвратился, вела себя очень грубо и убедила меня, что она всего лишь невинный посторонний наблюдатель. Боже мой, а я еще просил Джиллспая предупредить ее о возможной опасности, в то время как она сама была частью этой опасности.

– Так что – она захватила золото?

– Его захватила ИРА. Впрочем, оно для нее и предназначалось.

Он неодобрительно покачал головой, а затем – Джонни всегда остается самим собой – постарался найти во всем этом и хорошую сторону.

– Но зато в твоем доме теперь проведено электричество, верно?

– Но почему? – Я задал этот вопрос вслух, внезапно осознав, что тут была какая-то странность, несуразность. Сара Син Теннисон находилась в моем доме уже три года. Если предположить, что ее поместили туда, чтобы узнать о моем возвращении… Нет, это какая-то бессмыслица: кто же мог предвидеть возникновение войны в Персидском заливе три года тому назад?

– Что – почему? – спросил Джонни.

– Бог его знает. – И мне вдруг так стало противно – и я сам, и то, что я делал последние несколько недель. Какое имеет значение – жила эта девица в моем доме три месяца или три года? Я играл в эту игру и проиграл. Все кончено.

Эту ночь я переночевал у Джонни, а на следующий день отправился к себе и стал приводить в порядок свой дом. Я собрал мазню Сары Теннисон, свалил все ее картины на песчаный участок за домом, облил их керосином и поджег. Картины горели хорошо, пламя переливалось живыми красками, черный дым струился и рассеивался над болотами.

Я протер дубовый пол, отшлифовал и покрыл воском, отмыл кухню, отдраил лестницу и проветрил спальню. Свой кольт я потерял, когда меня похитили, но карабин я нашел под кроватью. Я спрятал его, затем заменил разбитое окно в кухне и врезал новые замки в двери. Когда мне доставили счет за телефонные разговоры мисс Син Теннисон, я переадресовал его в адвокатскую контору Эрли, а затем отключил телефон – мне он был не нужен.

Я жил экономно. То немногое, что мне было необходимо, я мог покупать ежедневно в ближайшем магазине. В те дни, когда был слабый прилив, я отправлялся на рыбную ловлю с Джонни, и он платил мне зарплату из той пачки денег, которые я дал ему на «Мятежную леди». Из своих наличных денег я купил себе дешевый грузовичок и обдумывал, какую собаку туда посадить – золотистого ретривера или черного лабрадора. Я, пожалуй, один из сотни здешних жителей годился на работу судового механика в районе Верхнего мыса, но в сорок лет меня считали уже слишком старым для этой должности. Запас денег истощался, и было обидно вспоминать, что год назад я являлся единственным владельцем Североморской компании по доставке, обслуживанию и ремонту яхт с постоянным приличным доходом, достаточным для моих потребностей, хотя и не удовлетворявшим Софи. Сейчас же у меня осталось несколько долларов, хотя в Ирландии еще была «Ройзин». Я решил, что весной, когда оживет рынок судов, я дам распоряжение продать ее и использую вырученные деньги, чтобы протянуть еще несколько месяцев на мысе.

В одно прекрасное мартовское утро мой дом посетил сержант Тед Никкерсон, тот самый, который спас меня от нашатыря Сары Син Теннисон в ночь моего возвращения на мыс.

– Зашел просто проверить твой дом, – объяснил он, выйдя из полицейской машины. – Итак, ты вернулся домой навсегда, Пол?

– Да.

– ЦРУ закончило свои дела с тобой?

– Спроси их, Тед. – Я не был склонен к разговорам.

– Но у тебя все порядке, Пол?

– У меня все хорошо, – сказал я.

Никкерсон подошел к обочине дорожки и посмотрел на юг – в сторону бухты. Он заметил следы кострища, на котором я сжег картины Сары Теннисон.

– Я мог бы арестовать тебя за разведение костра. Ты нарушил по крайней мере дюжину федеральных законов, не говоря уж о законах штата, правилах национального парка и городских постановлениях. – Он презрительно сплюнул. – Сейчас даже помочиться через борт своей лодки нельзя, не нарушив закон. – Он вынул сигарету из кармана и прикрыл от ветра зажигалку свободной рукой. – Не так давно нам звонила молодая леди по имени Кэтлин Донован. Она вроде была напугана – сказала, ей кажется, будто тебя похитили. Было такое?

– Да, – ответил я, но не стал объяснять, что она сама была участницей похищения.

– Но мы получили приказ не вмешиваться в твои дела, а в случае чего позвонить одному человеку в вашингтонское отделение ФБР. Мы так и сделали, и он посчитал, что ты сможешь управиться собственными силами. И поскольку ты теперь здесь, я полагаю, он был прав?

– Я тоже так думаю. – Я подумал, что ФБР действовало от лица ЦРУ, которое не хотело, чтобы провинциальная полиция вмешивалась в дела международного терроризма. Но я отметил также, что ни ЦРУ, ни ФБР не проявили особенного беспокойства по поводу моего исчезновения. С тех пор никто не расспрашивал обо мне, и, по-видимому, никто не искал меня, пока я был в отсутствии. Я мог только предполагать, что ван Страйкер и Джиллспай считали, что я сам заслужил те неприятности, которые возникали на моем пути. Раньше я был полезен для них, а теперь, когда толку от меня ноль, я был сброшен со счетов.

– Но я подумал, что тебе нужно знать о звонке молодой леди, – продолжал Тед, – она, по-видимому, была очень взволнована. Она просила меня сообщить, все ли у тебя в порядке. – Он вытащил из кармана клочок бумаги. – Вот ее телефон. Конечно, я могу ей позвонить, но если ты сделаешь это, то сэкономишь полиции стоимость междугородного звонка. – Никкерсон протянул мне листок бумаги с телефоном.

Я взял его.

– Спасибо, Тед.

– Ну так, просто по-соседски, Пол. – Он несколько замялся и спросил: – Я полагаю, ты не собираешься рассказать мне, в чем тут дело?

– Может, как-нибудь в другой раз.

– Ну да, конечно, может, и в другой. – Он сел в машину и опустил стекло. – Это чертово городское управление собирается объявить полицейские машины муниципальной собственностью, так что нечего соблюдать в них чистоту. Черт бы их всех побрал. – Он махнул мне рукой с сигаретой, развернул машину и уехал.

Я тупо смотрел на листок бумаги, который он мне дал. Похоже, это мой последний шанс. Конечно, тут могла быть очередная ловушка, чтобы провести дурака, как во время прошлого приезда Кэтлин. Но мое будущее было не настолько радужным, чтобы я очень уж беспокоился о нем. Итак, я вывел машину на шоссе и на последние деньги заказал разговор с Мэрилендом.

Кэтлин Донован жила в маленьком доме на окраине провинциального городка. Дом был двухэтажный, с просторной верандой, перед ним росло несколько чахлых сосен. За домом расстилался луг, на котором стоял старый сарай для сушки табака с прогнившими досками.

– Все это не мое, – объяснила Кэтлин, – я только снимаю квартиру.

– Здесь хорошо, – сказал я насколько мог искренне.

– Только не тогда, когда дует южный ветер. Тогда сюда доносятся запахи с куриной фермы, которая за болотом. – Она внезапно рассмеялась, догадавшись, что я соврал из вежливости. – Я просто хотела уехать из Балтимора.

– Чтобы быть поближе к родным?

Она покачала головой.

– Наоборот, чтобы быть подальше. Я провожу там три-четыре вечера в неделю, и этого вполне достаточно, чтобы захотелось уехать. Вы знаете, весной, когда цветет кизил, здесь и правда хорошо.

– А летом?

– Летом жарко, слишком жарко. – Она вздохнула. – Я не знаю, думаю, я не возобновлю аренду. Я просто попробовала. Мне всегда хотелось жить в деревне, и, когда мы развелись с Дэвидом, я решила, что это подходящий случай, чтобы переехать сюда. Но все складывается как-то неудачно. Морковь у меня совсем не взошла, салат съели олени, в бобах завелись жуки, а в помидорах – черви.

– Вот почему Господь создал супермаркеты.

Она рассмеялась, а затем посмотрела на меня:

– Я очень сожалею.

– О чем? – Мы стояли возле моей машины. Я только что приехал, мы оба чувствовали себя неловко, и мне показалось, она раскаивается, что под влиянием минутного порыва согласилась на мой приезд. Я устал, был десять часов в пути и за это время успел настроить себя на неудачный исход этой встречи. Мне хотелось влюбиться в Кэтлин, я почти убедил себя в этом. И еще я почти убедил себя, что Ройзин тут ни при чем. Я не стал объяснять по телефону, почему мне хотелось навестить ее, – я сказал, что у меня дела в Вашингтоне и можно ли мне по пути заехать к ней. Она поколебалась, а затем все же согласилась. А теперь я снова спросил, почему она извиняется передо мной.

– Я сожалею, что согласилась помочь этим людям. Кто они?

– А вы не знали их? – спросил я.

– Да нет. – Она отвернулась. – Значит, из-за этого вы и приехали? Чтобы разузнать о них?

– Да, – солгал я. В действительности я приехал, чтобы оживить образ Ройзин в ее сестре.

– Хотите прогуляться? – спросила Кэтлин.

– Конечно.

– Если пройти пять миль по этой дороге, то выйдешь к бухте Чесапик. – Она указала на восток. – Я думаю поехать как-нибудь летом туда на велосипеде и провести несколько беззаботных дней на берегу моря.

– Наедине с миллионом москитов, так, что ли?

Она кивнула.

– И с клещами.

Кэтлин вывела меня на дорогу, и мы медленно пошли по направлению к маленькому городку. Плоский ландшафт напомнил мне Фландрию.

– Ко мне пришла эта девушка, кажется, Сара Син Теннисон, – сказала Кэтлин. – Она пожаловалась, что вы выкинули ее из дома и что она хочет проникнуть туда, чтобы выручить свои картины, и что если я приглашу вас на прогулку, то она спокойно сделает свое дело. – Кэтлин слегка покраснела. – Она говорила очень убедительно.

– Могу себе представить. – Я пнул ногой сосновую шишку. – Интересно, как она разыскала вас?

– Это было очень просто. Вы помните, я нанимала частного детектива, чтобы разузнать о вас? Так вот, он побывал в вашем доме и застал ее там, и, как я думаю, они поговорили. Но она ничего не сказала о том, что приведет с собой мужчин и что они собираются бить вас. Я просто не могла поверить! – Она говорила с горячностью невинного человека, вспоминая ту сцену насилия. – Я позвонила в полицию!

– Я знаю и благодарю вас.

– Так что же все-таки случилось?

– Они на некоторое время заперли меня.

– А кто они такие?

– Они из Ирландии, – сказал я.

– Так в чем же дело?

Я пожал плечами:

– Они кое-что искали. А когда я сказал им, где это находится, они меня отпустили.

Она взглянула мне в лицо.

– Я чувствую себя виноватой. Когда я согласилась помочь Саре Теннисон, я не чувствовала угрызений совести, потому что поверила ей, а потом, вы вели себя так по-свински по отношению ко мне в Бельгии, и я думала, что смогу отплатить вам за это. Но тогда, на мысе Код, вы были совсем другим.

Несколько шагов мы прошли молча. Кустарник вдоль дороги казался сухим и мертвым, трава на лугу была бледно-зеленой.

– Мне нужно было кому-то сказать правду, – сказал я, – и я решил довериться вам.

Она кивнула, а затем вдруг рассмеялась, когда поняла, что я решил довериться ей как раз тогда, когда она обманывала меня. Она прикусила губу.

– Какие мы глупцы.

– Я решил, что после стольких лет постоянной лжи следовало бы сказать разок правду – для разнообразия, – объяснил я. – Это все равно как бросить курить или отказаться от наркотика.

– И это действительно меняет жизнь?

– Это делает жизнь не такой сложной.

– Мне казалось, жить в маленьком городе проще, но это не так. Просто здесь меньше жизни. Вот это – все, что есть, – она показала на главную улицу, – две церкви, мэрия, банк, продовольственный магазин и универмаг, кафе и почта. Вот и все. Кинотеатр закрыт, станция техобслуживания переместилась на шоссе номер 5, но бензин можно купить в магазине Эда, если вы ему понравитесь и если его сын не заметит этого.

– А что такое с сыном Эда?

– Он служит в полиции штата и терпеть не может своего отца с того времени, как мама рассказала ему об отцовской интрижке с Мэри Хаммонд, которая разносила почту, пока ее не укусила собака Бобби Ивенса и она не получила заражения крови, разумеется, Мэри, а не собака.

– И вам нравится здесь жить? – спросил я.

– Ужасно не нравится.

Мы рассмеялись.

– А вы слишком упрямы, чтобы сразу признаться в ошибке, – подразнил я ее. – Ройзин была такой же.

– Я похожа на Ройзин? – спросила она. Мы остановились на главной улице и смотрели друг на друга. – Правда, я похожа на нее?

– По крайней мере, внешне.

Она нахмурилась.

– И вам больно от этого?

Я поколебался, но все же сказал честно:

– Да.

– Не надо, – сказала она, продолжая хмуриться.

– Что не надо? – Казалось, весь мир колеблется на острие, и я чувствовал, что мне его не удержать. Я выстроил головокружительно высокий замок и осмелился думать, что она захочет разделить его со мной.

– У меня есть жених, Пол, – тихо произнесла Кэтлин. – Он преподает в школе.

– Я не это имел в виду, – сказал я, но в действительности я имел в виду именно это, и она знала, что именно я имею в виду. И вдруг я почувствовал себя таким дураком, и мне захотелось поскорее убраться из этого проклятого куриного городка.

– Он хороший человек, – продолжала она.

– Не сомневаюсь. – Мой замок рухнул и разлетелся в прах.

– Давайте выпьем кофе, – предложила она.

И мы посидели в кафе, и она рассказывала мне о своей поездке в Европу и о своих приключениях в Дублине и Белфасте, но, по правде сказать, я почти не слушал ее. Я притворялся, что слушаю, улыбался в нужных местах, вставлял уместные замечания, но я был сломлен и совершенно одинок. Ройзин ушла навсегда. Я тешил себя надеждой, что ее можно будет вернуть из прошлого, вытащить из могилы в долине Бека, но это оказалось невозможно.

– Я надеюсь, вы узнали, что хотели узнать, – сказала мне Кэтлин, когда мы возвращались к моей машине.

– Спасибо, да, я все узнал.

– Я думаю, вы уже больше не увидите Сару Син Теннисон?

– Думаю, нет.

Когда мы подошли к машине, она положила руку мне на плечо и сказала:

– Мне очень жаль, Пол.

И мне тоже, подумал я, и мне тоже.

– Счастья вам с вашим учителем.

– Благодарю. – Она улыбнулась. – Успехов вам в Вашингтоне.

– Спасибо, – сказал я, – спасибо.

И поехал обратно на мыс Код.

Я подъехал к своему дому уже во втором часу ночи. Было темно, луна пряталась за высоко бегущими облаками. Я устал и не стал открывать гараж, а просто оставил машину на дорожке к кухонной двери. Я был недоволен собой. Я поставил себя в дурацкое положение. Боже мой, думал я, ведь я действительно верил, что могу полюбить призрак. Я отпер дверь, вошел на кухню и замер. Я почуял запах чая. Это был не устоявшийся запах, а просто легкий аромат, но ошибиться было невозможно – запах чая.

Мой карабин был спрятан в гостиной, так что за неимением другого оружия я вытащил нож для чистки рыбы с остро наточенным лезвием и медленно и осторожно стал красться к двери гостиной.

В доме было темно – хоть глаз выколи. Я слышал вой ветра и неумолкающий грохот далеких волн и все время ощущал запах чая. Неужели Сара Син Теннисон осмелилась вернуться сюда? По моим представлениям, женщины пьют чая больше, чем мужчины, но ведь и ирландцы пьют чай, так может быть, Эрли опять подослал ко мне убийц? Я подобрался вплотную к двери гостиной. Я подумал, не включить ли мне свет, но потом решил, что темнота, по всей вероятности, лучший союзник, чем внезапно вспыхнувший свет электрической лампы.

Я повернул дверную ручку и, пригнувшись, распахнул дверь. Держа нож в правой руке, я прокрался в комнату. Мой карабин был спрятан в четырех шагах от меня – я приспособил его, приклеив липкой лентой под столешницей длинного стола. Я уже прикидывал, как мне достать карабин, когда вдруг сонный мужской голос произнес мое имя:

– Шэннен? – Голос доносился справа.

Сердце у меня бешено заколотилось, но я стоял неподвижно и не произнес ни слова.

– Шэннен? – На этот раз голос звучал тревожно.

Я понял, что человек дремал и теперь, проснувшись в темной холодной комнате, испугался.

– Я зажгу свет, ладно? – сказал он, и тогда я вдруг узнал, кто это.

– О боже, это вы, Джиллспай?

– Да, это я.

Напряжение сразу спало.

– Господи, почему же вы сидели в темноте? Я мог запросто выпотрошить вас.

– По правде сказать, я просто заснул. Мы выключили свет, чтобы вы не подумали, будто вас ожидают здесь враги. И потому же мы оставили наш автомобиль возле почты.

– Как же, черт возьми, вы проникли сюда? – Я все еще стоял пригнувшись, но теперь оперся спиной о дверной косяк.

– Стюарт Каллаген открыл входную дверь отмычкой. Он мастер по этой части. – Джиллспай осторожно пробирался по темной комнате. До сих пор он сидел в старом кресле у окна, а теперь направлялся к двери холла, у которой Сара Син Теннисон установила выключатель.

– Ну и что же вы здесь делаете? – Я вложил нож в ножны.

– Нам нужно узнать кое-что о судне, кажется, «Мятежная леди»? И о деньгах, которые были на ее борту. – Он говорил укоризненно, дескать, очень нехорошо было с моей стороны так обмануть их.

– А как же, черт возьми, вы узнали про «Мятежную леди»? – спросил я.

– Такая уж у нас работа – разузнавать разные вещи, – сказал он усталым голосом. Он нашел наконец выключатель, и комната внезапно наполнилась светом. Джиллспай, видно, продрог, на нем был один из тех желтых непромокаемых плащей, которые висели в прихожей.

– Как вы узнали, что я здесь? – спросил я.

– Нам сказали в полиции, что вы живете дома. Парень по имени Тед Никкерсон.

– Я понял, что вы здесь не один?

– Да, Каллаген спит наверху. Один из нас должен был ждать вас, пока другой спит. Но я не думал, что мы оба заснем. – Он зевнул, а затем подошел к столу, где оставил свой радиотелефон. – Вы какой-то встрепанный, – заметил он. – Что случилось?

– Я только что проехал десять часов туда и десять обратно, и лишь для того, чтобы получить отказ у девушки. Мне казалось, что я люблю ее.

– А… – Он, видимо, был смущен моей откровенностью и теперь не знал, что сказать. – Я только сообщу, что вы появились, – объяснил он и взял свой телефон.

Я все еще стоял, прислонившись к кухонной двери. Джиллспай набирал номер на телефоне. И вдруг он как-то странно кашлянул и удивленно взглянул на меня.

По крайней мере, мне показалось, что он кашлянул. В действительности трудно было понять, что это было, потому что комната внезапно заполнилась звуками: выстрел из винтовки и бьющееся стекло – пуля разбила окно позади Джиллспая. Его тело дернулось, и я вдруг понял, что это не кашель, а звук выброшенного из легких воздуха, когда пуля с силой ударила в него. Джиллспай покачнулся, но устоял на ногах. Поразившая его пуля была ослаблена ударом о стекло. Я не успел крикнуть ему, чтобы он ложился, когда вторая пуля, пролетев через разбитое окно, поразила его в спину. На этот раз Джиллспай тяжело рухнул вперед, и струя яркой крови плеснула на пол. Пока он падал на полированный дубовый пол, я слышал, как из его легких со свистом выходил воздух. Телефон упал на кухонный пол и покатился к мусорному ведру.

Я отступил назад в темную кухню. Джиллспай не двигался. Я видел его спину и в ней два пулевых отверстия. Первый выстрел поразил его в верхнюю часть левого плеча, второй, по-видимому, раздробил позвоночник. Крови было очень мало – поразительно мало по сравнению с фонтаном, обагрившим гостиную перед этим. Я видел кровь на полу и на краю стола, где был спрятан мой карабин.

Уж теперь-то Каллаген должен проснуться? После двух выстрелов? Звук их все еще отдавался у меня в ушах. Снайпер должен находиться где-то в болоте за моей террасой. Оставаться мне на месте или укрыться в темноте? Или же попытаться достать карабин из-под стола? Но для того, чтобы достать карабин, придется войти в освещенное пространство и стать удобной мишенью, как Джиллспай. Я снова вытащил свой нож. Это, конечно, слабое оружие в этой безумной ситуации, но оно было под рукой.

Снаружи, со стороны окна, послышались шаги. Боже, подумал я, ведь этот мерзавец собирается войти в дом, чтобы убедиться, что хорошо выполнил свою работу! Я отступил назад, в темноту, и мне показалось, что я вижу у дальнего окна черную тень. Кто это – иль-Хайауин? Господи, взмолился я, только не он. Может быть, это плод моего воображения? Но в этот момент тень зашевелилась. Стрелявший смотрел в окно, пытаясь понять, каков был результат его выстрелов, но тело Джиллспая откатилось в сторону и было наполовину скрыто массивным столом.

Я судорожно сжал обмотанную шнуром рукоятку ножа. У киллера скорострельная винтовка, так что у меня не было никаких шансов, если он войдет внутрь дома. Мне скорее пригодилась бы бутылка с нашатырем, а не этот несчастный нож.

Черная тень исчезла. Может, попытаться убежать? Нет, этого нельзя делать, пока киллер там, снаружи. Нужно ждать, твердил я себе, нужно ждать.

Пальцы Джиллспая скребли по полу, но это не означало, что он еще жив, – это были судороги расслабляющихся после смерти мышц. Ветер задувал в разбитое окно и шевелил коричневые занавески.

На ступеньках лестницы, ведущей из спальни, неожиданно послышались громкие шаги. Лестница, построенная в прошлом веке, была гораздо круче, чем дозволяется строительными нормами двадцатого века. Каллаген, торопливо сбегавший по лестнице, споткнулся на ступеньках, а уже внизу ударился плечом о стену.

– Черт побери, – выругался он и закричал: – Мистер Джиллспай, сэр! Где вы?

Я стоял молча.

– Господи Иисусе! – Каллаген вошел в гостиную. Он не мог видеть меня, потому что я находился глубоко в алькове, за печкой. Каллаген растерянно смотрел на тело Джиллспая. – Господи Иисусе! – произнес он снова и повернулся, вынимая пистолет из наплечной кобуры. Он был в рубашке и брюках, но без пиджака, без галстука и без ботинок. Он, должно быть, спал наверху и, едва проснувшись, оказался посреди этого кошмара. – Господи! – Он был потрясен. Увидев разбитое окно, Каллаген подбежал к нему. Затем, сообразив, что опасность может угрожать и с другой стороны, вернулся на середину комнаты, потом опять подошел к окну и, как полицейский в кино, стал из-за занавесок вглядываться в темноту. Он стоял там, что-то бормоча про себя. Нужно было дать ему знать о своем присутствии, но сделать это следовало очень осторожно, иначе он мог резко повернуться и выстрелить на мой голос. Он был в чертовски нервном состоянии. Я уже приготовился заговорить, как вдруг он резко повернулся. Прогремел оглушительно громкий винтовочный выстрел, и в тот же момент Каллаген выстрелил в ответ. Я увидел вспышку огня из дула его пистолета, особенно яркую на фоне темного окна.

Каллаген выстрелил снова, но на этот раз его палец просто автоматически нажал на спусковой крючок – сам он в этот момент уже падал на пол. Он глубоко вздохнул, и в то же мгновение жизнь покинула его. Я понял, что стрелок был отличным снайпером – он поразил Каллагена в самое сердце одним смертельным выстрелом.

Тело Каллагена тяжело осело на пол. Его вторая пуля попала в потолок и расщепила опорную балку, обнажив свежее дерево.

Наступила полная тишина.

Киллер находился внутри дома. Зачем он вошел в дом? Вероятно, чтобы посмотреть на результаты своей работы. Так что через пару секунд он перевернет тело Джиллспая и обнаружит, что убил не того человека. Ибо он, конечно же, охотился за мной и ни за кем иным.

И что тогда он станет делать? Сбежит? Или начнет обыскивать дом? В любом случае мне нужно действовать, нужно выбраться отсюда – в сырую темноту, где этот меткий стрелок не увидит меня. Но каждое мое движение вызовет шум, и это привлечет его внимание. Боже! Почему я не спрятал карабин в машине? Я напрягся, готовый двинуться с места, но страх удерживал меня. Если я дам этому человеку хотя бы секунду, он убьет меня, это опытный, умелый убийца.

Тут я услышал странный скрежет в дальнем конце гостиной. Я пока ничего не видел и боялся шевельнуться, чтобы посмотреть, что это. Может быть, убийца вытаскивает тело Каллагена?

Вдруг послышался шум тяжелого падения и чей-то стон, затем снова тишина. Я не двигался. Холодный ветер дул в разбитое окно, и я ощущал горький запах пороха.

– О, черт побери, – произнес чей-то голос. Потом снова раздался стон.

Я медленно крался вдоль стены. Стало видно, что делается в гостиной.

Он лежал, неудобно привалившись к дальней стене. Винтовка лежала на расстоянии нескольких футов от его правой руки. На нем был черный свитер, черные брюки, черные кожаные перчатки, черные ботинки, а на голове – черный вязаный шлем, из-под которого были видны только глаза и рот. Свитер и брюки промокли и блестели на животе. Стюарт Каллаген своим предсмертным выстрелом тяжело ранил киллера.

Человек увидел меня, и его рука потянулась к винтовке, но это движение причинило ему ужасную боль. Он выругался.

– Черт побери, – снова сказал он.

– Симас, здравствуй. – Я подошел к нему и ногой отбросил его винтовку в сторону, а затем поднял валявшийся на полу пистолет Каллагена.

– Это какая-то чертова карусель, Поли. – Симас страшным усилием поднял правую руку и стянул с головы черный шлем. Его черные волосы рассыпались. – Этот сукин сын угодил мне в живот.

– Ты пришел убить меня?

– Я думал, этот тип ты и есть. – Он показал подбородком на тело Джиллспая. Снаружи, при скудном освещении, Джиллспай, в желтом плаще, который он нашел у меня в прихожей, вероятно, очень походил на меня. – Кто они, черт побери? – спросил Симас.

– Представители закона. Они пришли допросить меня.

Я присел на корточки перед Симасом и попытался осмотреть его рану. Я не специалист, но с первого взгляда было видно, что дела его плохи. Насколько я мог судить, пуля попала в нижнюю часть бедра и, отскочив от тазовой кости, разворотила ему внутренности. Он истекал кровью. Если бы я, воспользовавшись радиотелефоном Джиллспая, вызвал скорую помощь, Симас, может быть, и остался в живых, но он и сам понимал, почему я этого не делаю. Кто поднял меч, тот от меча и погибнет.

Я пошел к телу Каллагена, стараясь не поворачиваться спиной к Симасу. Каллаген лежал на спине, изо рта у него струилась кровь, и зубы блестели в свирепом оскале.

– Да, это был меткий выстрел, Симас.

– Я всегда был хорошим стрелком. Помню, однажды я лежал в засаде в сожженном доме, и английский солдат захватил меня врасплох и чуть не прикончил. Он вошел через заднюю дверь, а я сторожил переднюю, но все равно я подстрелил его. Я стрелял от бедра. – Он говорил медленно, с трудом. Временами у него перехватывало дыхание от боли, но он не терял сознания. – Я ушел тогда.

– Тебя схватили только один раз, – сказал я.

– Это было очень смешно, – ответил он. – Все это – чистейшая случайность, Поли, просто чистое невезение. Я вышел из квартиры и проехал на машине всего минут пять, как вдруг какая-то девочка выскочила на красный свет на углу Ормо-авеню, знаешь, там, где телевизионный центр. И я сбил ее. Тут же подоспела полицейская машина, и эти сучьи дети опознали меня. – Он тогда направлялся на юг, в Дублин, с чужими правами в кармане. Совет ИРА решил, что он будет в большей безопасности в Дублине, чем на севере, хотя его разыскивали в обеих частях Ирландии. – Эти проклятые англичане утверждали, что они получили информацию обо мне, – с горечью сказал Симас, – но в действительности это была всего лишь случайность, не более того. И из-за этого же умерла Ройзин. Просто из-за того, что эти проклятые англичане соврали.

– Вот из-за чего она умерла, – повторил я вслед за ним, но мне не хотелось говорить о смерти Ройзин. – Кто приказал ликвидировать меня? – спросил я.

– Конечно, Майкл Эрли. Он сказал, что ты украл деньги и тебя нужно наказать за это. – Симас с трудом вдохнул воздуха. – Я не хотел этого делать, пока не получил подтверждения, но оно было получено.

– От Брендана Флинна? – догадался я.

– Да. – Симас попытался улыбнуться, но это ему не удалось. – Мне очень жаль, что это выпало на мою долю, Поли.

– У тебя не было выбора. – Я присел возле него на корточки. – Сильно болит, Симас?

– Сейчас боль немного притупилась, Поли. – Он помолчал, сидя с откинутой к стене головой. – Какая жалость, что это именно ты. Ты всегда мне нравился.

– И ты мне тоже был по душе, Симас. – Мы уже говорили о нем в прошедшем времени.

– Я помню, Брендан Флинн говорил мне, что ты опасный тип, но сам я считал тебя хорошим парнем.

– Я думал, Брендан доверяет мне.

– Он не поверит и самому папе. – Он вздохнул. – Зачем ты украл эти деньги?

– Я не украл их, я только хотел украсть, но не сумел.

– Они утверждают, что ты украл, но я думаю, они сами присвоили их. Как они всегда это делают. – Лужица крови подтекала под него. Он так ослабел, что с трудом поднял правую руку. – В кармане моей рубашки лежат сигареты. Дай мне, пожалуйста.

Не выпуская из рук пистолета, я пошарил у него под свитером, нашел сигареты и зажигалку, всунул сигарету ему в рот и дал прикурить.

– Ты ведь раньше курил? – спросил Симас.

– Я бросил.

– Тебе не хочется курить, Поли?

– Конечно, хочется. – Я отодвинулся от него. – В тот день, когда я попаду на Небеса, святой Петр будет ждать меня у райских ворот с пачкой сигарет и коробком спичек.

– Ты надеешься попасть в рай? – Сигарета дрожала у него в губах.

– Мы все встретимся там, Симас, ты и я, все наши ребята. Только, конечно, не англичане. И там будут зеленые как изумруд холмы и ручьи, полные форели, и всегда сияющее солнце.

– Совсем как Даннаманага? – Это была его извечная мечта, которой так и не суждено было свершиться, – маленький дом в зеленых холмах графства Дерри. Симас моргнул – может быть, дым попал ему в глаза. – У меня была даже девушка в Лиффорде.

– У тебя? Девушка?

– Меня всегда тянуло к ней. Я любил ее. Ее отец сказал, что я могу сделать ей предложение.

– Но ты так и не спросил ее?

– У меня никогда не было времени, Поли. Я не такой, как ты, у тебя всегда были девушки. – Он, видно, чувствовал, что как-то не сложилось у него в жизни, но никогда не мог этого выразить и не знал, как это исправить. И я всегда задавался вопросом, какие демоны – порождение материнских страхов и поповских проклятий – преследовали его в темных коридорах его одиноких ночей. – Ты помнишь того парня, которого мы убили в Данмарри? – спросил он.

– Конечно, помню.

Симас засмеялся.

– Он был так напуган. Ты помнишь, где он спрятался?

– Ты говорил – в водяном баке на чердаке.

– Он был похож на тонущую крысу. – Этот парень обвинялся в изнасиловании. Ему было двадцать один или двадцать два года, и против него не было доказательств, убедительных для суда, но общественность не сомневалась в его виновности, и ИРА решила вмешаться в это дело. Симас в то время жил у меня, ему поручили выполнить приговор, и я подвез его до места. Был воскресный ноябрьский вечер, и уже чувствовалось, что скоро выпадет снег. Мать парня знала, зачем мы явились, и умоляла нас уйти, но отец ворчал, чтобы она замолчала, а другие дети плакали. Парень побежал по лестнице наверх. «Смотри за окнами», – сказал мне Симас, а сам бросился за ним на чердак. Перепуганный парень спрятался в водяном баке, там Симас и застрелил его. Симас снова рассмеялся. – У них, наверно, несколько дней из крана текла кровь! – Он немного помолчал, а затем произнес: – Выстрелом в голову.

– Ты помнишь их всех?

– Каждый случай, Поли. Как будто они записаны на пленку у меня в голове. – Он сморщился, наверное, от боли, затем снова засмеялся. – Я тебе рассказывал когда-нибудь про большую бомбу Дэнни Нунана?

– Нет.

– Все это было так чертовски глупо. – Он смеялся, и я подумал, что этот смех причиняет ему боль, но эта история была теперь у него в голове, и он должен был выложить ее. – Это была, наверное, первая или вторая бомба, которую мне доводилось видеть. Она была в большой картонной коробке. Ее состряпал Дэнни Нунан. Он только что был назначен главным подрывником бригады Южного Дерри и очень хотел прославиться. Он хотел, чтобы весь мир узнал, что на этом деле теперь новый человек, и поэтому он собрал в эту коробку всю взрывчатку, какую смог раздобыть. Я тебе скажу, Поли, это была такая большая бомба, что могла разнести все небо над Африкой. Но Дэнни хотел, чтобы она была очень большая, понимаешь? Он хотел, чтобы это было нечто такое, о чем написали бы в газетах, понимаешь? – Он остановился, сдерживая стон.

– Не торопись – у тебя есть время, – сделал я дурацкое замечание. Время Симаса быстро истекало.

– И вот Дэнни решил, что мы должны подорвать трансляционную башню Би-би-си. Ты помнишь ее? Такая высоченная мачта на окраине Дерри. Должно быть, не меньше тысячи футов! Вот это будет материал для газет, сказал Дэнни. Итак, мы садимся в автомобиль и отправляемся. Вел машину Большой Макэнелли. Он был совершенно полоумный, но машину водил хорошо. Итак, мы отправляемся. Довольно легко мы проникли на территорию, а там все эти инженеры, которые обмочились со страху. Дэнни, Большой Джон и я – все в масках, двое нас с ружьями, и Большой Джон тащит проклятую бомбу в огромном картонном ящике. Дэнни приказывает Большому Джону заложить бомбу возле мачты – прямо под ней, но Большой Джон вдруг заупрямился. Он спрашивает у главного инженера, сколько времени им понадобится, чтобы исправить повреждение, если он заложит проклятущую бомбу под мачту. А тот отвечает: «Ну, примерно шесть месяцев». А Большой Джон говорит ему: «Значит, если бомба взорвется, я не смогу посмотреть передачу в субботу вечером?» А этот парень отвечает: «Ты не сможешь смотреть эту передачу по субботам в течение шести месяцев». – Симас остановился и в течение нескольких секунд хрипло и часто дышал. Сигарета выпала у него изо рта, зашипела и угасла в луже крови. Я думал, что он так и не сможет закончить свой рассказ, но Симас, сделав невероятное усилие, все же сумел набрать воздуха в легкие. – Ну, Дэнни, конечно, рассвирепел. «Клади бомбу», – приказывает он, но Большой Джон ни в какую. Он желает знать, где можно заложить эту бомбу таким образом, чтобы он мог смотреть эту свою передачу в субботу вечером. И тогда инженеры предлагают ему взорвать вот ту подстанцию, что стоит на лужайке. Дэнни кричит на Большого Джона, а Большой Джон говорит, чтобы Дэнни заткнулся, потому что он хочет смотреть свою передачу. В конце концов они пристраивают эту проклятую бомбу около подстанции на лужайке, как им сказал этот человек, с тем чтобы прекратить подачу электричества, и таким образом Большой Джон сможет смотреть свои вечерние передачи. Боже, ты бы посмотрел, какой это был грандиозный взрыв! Мы распугали грачей на деревьях в трех графствах! Дым поднялся до луны. Мы уничтожили сто ярдов кустарника, но все это так и не попало в газеты. И вот так кончилось дело с большой бомбой Дэнни Нунана – и всего только мы вывели из строя подстанцию и уничтожили кустарники в окрестности. – Он хотел рассмеяться, но боль помешала ему. – А Большой Джон спокойно смотрел свои субботние передачи.

– Это интересная история, Симас, – сказал я. Именно поэтому он и рассказывал эту историю. Он был из той породы людей, которые еще рассказывают истории и гордятся тем, что умеют их рассказывать.

– Как много интересных историй на свете, Поли. – Он зажмурился, а потом умоляюще взглянул на меня. – Мне холодно, Поли.

Я хотел было сказать ему, что теперь осталось не долго, но не смог, и промолчал. Снаружи за прибрежными рифами, шипя и волнуясь, бились о берег, как пульс мира, морские волны.

– Меня обещали наградить медалью, – сказал Симас после длительного молчания. – Они сказали мне, что есть такая массачусетская медаль за свободу. Сказали, что ею награждали людей из ИРА. Обещали приколоть ее мне на грудь на ступенях правительства штата.

– Это тебе сказал Майкл Эрли?

– Да, но прежде я должен был убить тебя. Он сказал, что ты предал движение и что он даст мне денег, если я убью тебя. Но я ответил, что мне не нужно никаких денег. Тогда он сказал, что меня наградят медалью и мои фотографии будут помещены в газетах. Моя мама была бы рада видеть меня с медалью, Поли. Она всегда пилила меня, чтобы я чего-нибудь добился в жизни. И ей бы понравилась медаль. А англичане пусть… – Некоторое время Симас лежал спокойно. Он был ужасно бледен. Руки Симаса судорожно сжимались, и я подумал, что у него начинается агония, но потом понял, что он пытается достать свою сигарету, но у него ничего не получается. – Дай мне покурить, Поли, – попросил он.

Я прикурил ему другую сигарету, с трудом подавив желание затянуться, и всунул ему в рот.

Он затянулся, затем кивнул в сторону Джиллспая.

– Я думал, что этот парень и есть ты. – По-видимому, эта ошибка беспокоила Симаса. Это было пятно на его репутации. – Меня сбил с толку этот желтый плащ.

– Ты долго ждал меня?

– Часов с пяти. Меня привезли сюда Эрли и Марти Дойл.

– А где сейчас Марти?

– Он ждет меня возле магазинов. – Симас слабо улыбнулся. – Он сидит за рулем в чертовом цветочном фургоне. Ты можешь поверить? Это напоминает мне, как мы пытались использовать чертов катафалк, чтобы подложить бомбу возле Гилдхолла. Катафалк был полон цветов, а у Малаки О'Бриена была ужасная сенная лихорадка. Нет, ты подумай только. Он так расчихался, что не мог вести машину! Нам пришлось оставить эту чертову бомбу! – Он тихонько рассмеялся. – То-то было время, Поли!

– А теперь что?

Симас глубоко затянулся.

– Ты помнишь большие дома на Россвиль-стрит? И Уильям-стрит? Я уже больше никогда их не увижу. А тот паб на Лекки-роуд? – Он спрашивал меня об улицах Дерри – города, где я никогда не бывал. – А кроме того, мы частенько выпивали в этом большом баре на Крегган-роуд. Там было так чертовски холодно зимой. Хозяин был паршивый педик с короткими руками и глубокими карманами. И вот однажды вечером Большой Джон Макэнелли заявил, что он согреет помещение, и разложил на полу костер из газет. Он был совсем бешеный – его потом застрелили.

– Его застрелили англичане?

– Нет, наши же ребята. Большой Джон был рисковый парень. Он был совсем бешеный, как священник без женщин и виски. Ты знал отца Брэди?

– Нет.

– Он говорил мне, что это плохо кончится. – Он тяжело и трудно дышал. – Не можешь ли привести мне священника, Поли?

– Нет, Симас, не могу. – Потому что, подумал я, все, что случилось здесь сегодня ночью, нужно скрыть, похоронить, как была похоронена Ройзин, и это означало, что не должно быть ни священников, ни «скорой помощи», ни местной полиции. Таков был закон мира тайных организаций, и Симас знал об этом.

Он кивнул в знак согласия со мной.

– Ты на чьей стороне, Поли?

– На твоей, Симас.

– Ты ведь не чертов англичанин, правда?

– Нет.

– Ройзин всегда думала, что это ты подставил Джона Макруна.

– Я хотел бы. – Макрун был тот парень, с которым она спала, пока мы не уехали. – Но я не делал этого. Да и не было нужды – он сам всегда лез на рожон.

– Это, пожалуй, верно. – Симас снова затянулся сигаретой. – Да, Ройзин была сильная девушка.

– Да, я знаю.

– Что это была за пластинка, которую она все время ставила? Про Сэндироу и как кто-то бросает монетки?

– Ван Моррисон, – ответил я. Когда я жил в Белфасте, мне казалось, что альбом пластинок ван Моррисона «Астральные недели» был в городе любимой музыкой. Их играли повсюду.

– Она страшно сердилась на меня, – сказал Симас печально.

– За то, что ты не хотел лечь с ней?

– Да. – Он с недоумением посмотрел на меня, удивляясь, что я знал об этом. – Я должен был лечь с ней, верно?

– Вероятно.

– Но она не предавала меня, – сказал он. – Англичане пустили этот слух, чтобы расколоть нас. – Он очень не любил англичан. И он снова умолк. Пепел сигареты упал ему на свитер. – Значит, ее застрелили? – спросил он.

– Да, – ответил я, зная, что мне все равно не уйти от этой темы.

– В этом арабском лагере?

– Да.

Бледные проницательные глаза Симаса смотрели на меня.

– Это был ты, так ведь?

– Я? Ты что, Симас? – Как бы я ни старался, я все равно не смог бы произнести эти слова достаточно убедительно. – Я, Симас?

– Это ты застрелил ее.

Я колебался, не будучи уверенным, что могу довериться человеку, даже стоящему на краю вечности, но затем кивнул.

– Да, я. Но она не знала, что это был я. На мне была маска, и они только дали мне револьвер.

– И тогда ты застрелил ее?

– Одним-единственным выстрелом в голову. Она умерла мгновенно. – Я поразился тому, что Симас все это знает, а потом догадался – это было запечатлено в моей душе как проклятие, и это можно прочесть. И я удивился самому себе – как я мог надеяться, что буду счастлив с Кэтлин после того, что я сделал с ее сестрой на желтом холме в Ливане.

– Эх ты, бедняга Поли, – сказал Симас и весь выгнулся от приступа страшной боли. – О боже, – простонал он.

– Болит?

– Чертовски больно, – сказал он. – О боже, – повторил он, и сигарета выпала у него изо рта, и я услышал, как он что-то шепчет, и вначале мне показалось, что он читает молитву, но я не успел разобрать ее слов. Его голос угас, и речь звучала неразборчиво. Я взял упавшую сигарету с его рукава и погасил ее на полу. Я думал, что все уже кончилось, но он вдруг открыл глаза и отчетливо произнес: – Очень трудно убивать того, кого хорошо знаешь.

– Да, это так.

– Но у тебя не было выбора, правда?

– Не было, – сказал я. И действительно, если бы я не застрелил Ройзин, то застрелили бы меня. Но служит ли это оправданием?

Симас лежал тихо. Я отодвинулся от него, но он сделал мне знак рукой, чтобы я остался рядом.

– Скажи мне, что все будет хорошо, Поли.

– Все будет хорошо, Симас.

– Скажи мне, – вновь попросил он.

– Ирландия будет единой, – сказал я, – и будет управляться из Дублина. С нею будет Бог, и не останется ни раздоров, ни слез, ни смертей.

– О боже, да, – выдохнул он, а затем опять попытался заговорить. Вначале язык не слушался его, но затем усилием воли он преодолел смертельную слабость и начал читать стихи: – Жизнь зарождается из смерти, – произнес он, но уже не смог продолжить, и я все ждал и ждал, а он больше ничего не говорил. Тогда я придвинулся к нему ближе, прижался лицом к его лицу и понял, что он уже не дышит. Я опустил веки на его глазах и закончил за него стихотворную строчку:

– И из могил погибших патриотов вырастает живая нация.

Симас Геогеган – краса Дерри – умер.

* * *

Мой дом превратился в настоящее кладбище – в нем находились мертвые тела двух агентов ЦРУ и одного боевика ИРА, и если бы газеты только пронюхали об этом, то положить конец шумихе было бы невозможно. Что было сейчас необходимо прежде всего, так это прибрать в доме.

Я взял автоматический револьвер Каллагена, вытащил пачку денег и паспорт из тайника и, выйдя через кухонную дверь, сел в машину. Двигатель сразу завелся, я выжал сцепление и поехал по дорожке. Когда я включил фары, из-под колес выскочил кролик.

Я повернул влево и выехал на главное шоссе. Подъехав к стоянке возле торгового центра, я увидел там белый фургон. Здесь в универмаге продавались главным образом дешевые предметы для пляжа – надувные дельфины, пластмассовые ведерки, зонтики. Рядом стоял киоск, в котором обычно продавалось вкусное мороженое, но сейчас там была вывешена реклама замороженного йогурта. Я остановил машину перед киоском с йогуртом, и фары моей машины высветили надпись на борту фургона: «Цветочный магазин „Трилистник“. Цветы на все случаи жизни. Обслуживаем свадьбы». Я погасил фары, оставив работать мотор, и подбежал к белому фургону.

Я постучал в дверцу водителя и напугал Марти, который, видно, спал в кабине. Он открыл дверцу.

– Это ты, Симас. Господи, я, видно, заснул.

Я распахнул дверцу машины и стащил Марти с сиденья. Он испуганно вскрикнул, когда я потащил его на другую сторону дороги, в густую тень. Я швырнул его на щебенку, придавил коленом и приставил ему к горлу револьвер.

– Читай молитву, Марти.

– Господи! Это ты, Поли?

– Нет, это кардинал Бернард Лоу, ты, скотина! Мы так теперь обращаем в свою веру. Как ты думаешь, кто я такой?

– А где Симас?

– Он мертв, Марти.

– О Пресвятая Дева! – Он попытался перекреститься.

– Теперь слушай, ты, дерьмо. – Я сильно нажал холодным стволом револьвера ему в адамово яблоко. – Если ты только попробуешь мне помешать, то миссис Дойл будут выплачивать по страхованию твоей жизни, а от тебя останется только одна фотография в рамке на телевизоре. Ты этого хочешь, Марти?

– Нет, Поли, нет! Я сделаю все, что скажешь.

– Тогда полезай в фургон.

Я поднял его с земли и впихнул в заднюю дверь. Кузов фургона был заставлен ящиками с цветами, привязанными зеленой проволокой, которую я использовал, чтобы связать Марти по рукам и ногам. Я заткнул ему рот тряпкой и пошарил у него в карманах, где нашел несколько мелких монет.

– Теперь жди меня, Марти, и смотри не пытайся подать голос, а то я устрою из тебя мишень для стрельбы в цель.

Рядом с киоском, где продавался йогурт, был телефон-автомат. Я вытащил из кармана визитную карточку и набрал номер. Поговорив по этому номеру, я воспользовался мелочью, взятой у Марти, чтобы позвонить Джонни. Он рассвирепел, оттого что его разбудили среди ночи, но быстро отошел, когда я объяснил ему, в чем дело.

– Я буду у лодочного причала через полчаса, – сказал он.

– Прости за беспокойство, Джонни.

– Ерунда, немного недосплю.

Я пошел обратно к фургону. Марти пытался что-то сказать, но я велел ему заткнуться, затем захлопнул заднюю дверь фургона и вернулся к своей машине. Я поехал на юг по шоссе номер 28. Начинало моросить, когда я прибыл к гавани. Я остановил машину, выключил двигатель и стал ждать.

Через десять минут приехал Джонни, и мы пошли с ним к пристани, где стояла его шлюпка.

– Дай мне ключи зажигания, – сказал я.

– Брось, Поли, я поеду с тобой.

Я не стал спорить – этой ночью все шло кувырком, и мне нужна была помощь. Итак, мы подплыли к судну Джонни – «Джули Энн», включили его двигатель и вышли в море.

* * *

Мы двигались в западном направлении, лавируя среди мелей Нантакетского залива, ориентируясь по мигающим огням буев во влажной темноте ночи. Мощный дизель судна успокаивающе гудел. В рубке было жарко. Одна рука Джонни лежала на штурвале, а в другой он держал кружку с кофе.

– Ну, так в чем же дело? – спросил он.

Я не отвечал. Я смотрел вперед через мерцание опознавательных огней судна и размышлял о том, сколько людей уже умерло: Лайм, Герри, Джиллспай, Каллаген, Симас. И это, вероятно, было только начало.

– Скажи мне, по крайней мере, на чьей я стороне? – настаивал Джонни.

– На стороне ангелов. Но несколько дней ты лучше не приближайся к моему дому.

– Не замешаны ли тут наркотики?

– Клянусь богом, Джонни, наркотики здесь ни при чем. Кто-то намеревался наказать меня за то, что я взял золото.

– Но ты же говорил, что ИРА получила свое золото обратно?

– Я думаю, они хотели убить меня в назидание всем, кто задумал бы их надуть. Но прошу тебя, Джонни, держись подальше от моего дома.

Мы плыли молча. Дождь смочил палубу и продолжал моросить в свете красных и зеленых судовых фонарей. В темноте рубки светилась шкала рыбоискателя. Спустя три часа после того, как мы отплыли из гавани, я увидел огни маленького самолета, который вывалился из облаков и стал спускаться на Виноградники Марты. Джонни включил свой радар, и на зеленом экране вырисовывались знакомые очертания мыса Подж. В восточной части неба уже начал брезжить рассвет, когда мы прошли мыс Чаппакуиддик. Море было тихое и спокойное, лишь усеянное оспинами дождевых капель и покрытое легкой дымкой тумана, сквозь который виднелись огни Эдгартауна. Вскоре Джонни с небрежным мастерством подвел свое судно к пристани.

– Как бы они не содрали с меня сто баксов штрафа за то, что я высадил кого-то, а может быть, даже и за то, что я вдохнул их драгоценного воздуха. Это самый скупой город в Америке. Хочешь, я подожду тебя?

– Нет. Спасибо за все.

– Береги себя, Пол.

– Постараюсь.

Я спрыгнул на доски причала и пошел в город. Я искал большой дом, возле которого должна была стоять на стапелях яхта под названием «Нэнси». Я приехал просить помощи у ван Страйкера, потому что дела у меня были совсем плохи.

– Шэннен! – Симон ван Страйкер сам открыл мне дверь и, поворчав на погоду, провел меня внутрь дома. Он был в вязаном свитере, вельветовых брюках, а на ногах у него были отороченные мехом туфли. Но и в таком виде он выглядел так же элегантно, как и в тот раз, перед приемом в Белом доме. – Я отправил к тебе команду, – сказал он. Я звонил по его телефону, номер был на визитной карточке, которую ван Страйкер вручил мне тогда в Поконосе. Мне ответил молодой человек, спокойно выслушавший мой рассказ о трех трупах и мою отчаянную просьбу о помощи. Я подождал, пока он перезвонил ван Страйкеру, а тот велел мне ехать в его летний дом. Теперь он открыл дверцу шкафа, где обнаружился богатый набор напитков. – Виски?

– Да, пожалуйста.

Он открыл новую бутылку, щедро налил мне в стакан, затем поставил стакан и бутылку подле меня.

– Итак, расскажи подробно, что произошло? – Я изложил ему все происшествия этой ночи. О том, как я вернулся домой, как умерли Джиллспай и Каллаген, о том, как истек кровью Симас. Пока я говорил, ван Страйкер выложил на кухонный стол содержимое парусинового мешка. Там были яйца, ветчина, сыр, молоко и помидоры. – Нэнси подумала, что мы проголодаемся, – объяснил он, – а у нас, видно, будет долгая беседа. Продолжай.

– Ну, я мало что могу добавить. Я оставил там трупы и обратился к вам за помощью.

Он отыскал тазик и мутовку и принялся взбивать яйца.

– Ты правильно сделал, Пол. – Я в это время смотрел из окна на видневшуюся за сеткой дождя гавань и простиравшиеся далее вересковые пустоши Чаппакуиддик. Рассветная заря пробивалась сквозь тучи, и поверхность воды в гавани отливала цветом вороненой стали. – Так все же скажи мне, что, по-твоему, все это значит? – спросил ван Страйкер.

– Это все связано со «Стингерами», – уверенно сказал я, – и с теми людьми, которые прячутся в лесах возле взлетных дорожек вашингтонского аэропорта Даллеса или на судах в ямайской бухте возле аэродрома Кеннеди, в фургонах возле аэропорта Логана в Бостоне или в складах неподалеку от международного аэропорта Майами. Речь идет о сбитых рейсовых самолетах. Иль-Хайауин любит сбивать пассажирские реактивные лайнеры. Он хочет, чтобы в гавани Бостона плавали человеческие трупы, чтобы люди гибли на внутренних воздушных линиях и на дорогах вокруг важнейших аэропортов. Он жаждет дня расплаты, дня массовых убийств, того дня, когда Америка должна будет заплатить за унижение Саддама Хусейна.

– Ты думаешь, эти «Стингеры» предназначались не для Ирландии?

– Какое-то количество – да, но лишь небольшая их часть. Эти несколько ракет, предназначавшихся для Ирландии, должны были служить вознаграждением ИРА за участие в переговорах о сделке. Палестинцы сами не могли приехать в Америку и договориться о покупке, так что Флинн выполнил эту миссию за них.

– А деньги, которые были на борту «Мятежной леди», были оплатой за «Стингеры»? – спросил ван Страйкер.

Я слегка покраснел, но утвердительно кивнул:

– Да.

– Почему ты не сказал нам про «Мятежную леди»?

– Потому что я задумал украсть эти деньги. Это должно было служить мне пенсией, страховым полисом и доходом на будущее – все вместе, упакованное в один арабский пакет. – Я подождал, выпил свое виски, затем посмотрел на ван Страйкера, у него было худое умное лицо. – Как вы узнали насчет «Мятежной леди»?

– Это обнаружил Джиллспай.

– Каким образом?

Он поковырял вилкой свою яичницу.

– Конечно, с помощью подслушивания. Добрый старомодный незаконный способ подслушивания разговоров. – Ван Страйкер лукаво улыбнулся, глядя на меня.

– О господи, ну конечно же. Вы установили подслушивающие аппараты в моем доме еще до моего отъезда в Европу? – Я внезапно понял, что, конечно же, ван Страйкер должен был принять эти меры предосторожности. И это означало, что в первый же раз, когда я говорил с Джонни Риорданом и велел ему позаботиться о «Мятежной леди», замаскированные микрофоны зафиксировали каждое мое слово.

– Нет, – сказал ван Страйкер.

– Что – нет?

– Конечно, в твоем доме были установлены подслушивающие устройства. Я думаю, что микрофоны установлены под лестницей, а на чердаке спрятано записывающее устройство с усилителем. Так они обычно делают, когда у них есть доступ в помещение.

– Они – это кто?

Ван Страйкер не ответил.

– Мы же предпочитаем делать это при помощи телефона, так, чтобы запись производилась в другом месте. Но в этом случае возникают трудности, если вы действуете не на законном основании. Так что они, я думаю, использовали магнитофон. И при этом подразумевалось, конечно, что у них будет возможность проникать в твой дом и забирать кассеты с пленками.

– Сара Син Теннисон, – воскликнул я и почувствовал себя внезапно прозревшим слепцом или, точнее, дураком, который наконец обрел разум. – Боже мой!

– Да, скорее всего, именно она. В действительности ее настоящее имя совсем не Теннисон, а Ко, Сэлли Ко. Ее отец – китаец из Гонконга, а мать – жительница Лондона. Мисс Ко – агент британской разведки, хотя англичане, разумеется, именуют ее своим атташе по культуре. Но в наши дни так говорят про всех шпионов. Есть такое негласное соглашение – и мы тоже применяем этот метод.

– О боже, – сказал я и подумал, каким же я был круглым идиотом, каким проклятым глупцом. – И охотилась она совсем не за мной, – добавил я, – а за Патриком и его компанией?

– За твоим шурином? Конечно. Мне говорили, что он иногда пользовался твоим домом, чтобы договариваться о переправке груза оружия, и англичане, разумеется, с благодарностью перехватывали эту информацию. Джиллспай обнаружил это, когда его люди стали устанавливать собственную аппаратуру и нашли там британские микрофоны.

Боже, каким же я был дураком. Чего ради арендатор стал бы платить за установку телефона и электричества? Телефонная проводка, по всей вероятности, скрывала подслушивающие устройства, а от электрической сети питались магнитофоны. И каждый раз, когда эта задница – мой шурин – вел разговоры о новой партии оружия, направляемой в Ирландию, их с немалым удовольствием прослушивала британская разведка. А затем они, вероятно, прослушали мой разговор с Джонни о грузе золота, и вдруг, неожиданно для них, обыденная разведывательная операция превратилась в настоящий триумф для проклятых англичан. И какой триумф! Пять миллионов золотом – при этом нейтрализованы пятьдесят три ракеты «Стингер». И все это ценой нескольких замаскированных микрофонов и одного магнитофона с усилителем.

– Мерзавцы! – сказал я с чувством. – Мерзавцы!

Ван Страйкер вынул две тарелки из кухонного шкафа.

– Нужно признать, что с их стороны было очень умно воспользоваться домом конгрессмена О'Шонесси! – Он рассмеялся. – Это был очень тонкий ход, Пол. Я должен принести им свои поздравления по этому поводу.

– Чертовски тонкий, будь я проклят! Я думал, они ухлопают меня!

– Я уверен, что Джиллспай предостерег их от резких действий.

И разумеется, именно Джиллспай подставил меня этим сукиным детям – англичанам. Они похитили меня, как только я вернулся домой, а то как же, спрашивается, они могли узнать, что я дома, если бы им не сказал об этом Джиллспай?

– Мерзавцы, – снова повторил я, вспомнив о всех моих унижениях. И я вспомнил, что выложил так много информации о Белфасте моему следователю – ирландцу. Интересно, кто он был – протестант? Я взглянул на ван Страйкера. – Это вы направили их по моему следу?

– Джиллспай понял, что ты был не вполне откровенным во время собеседований, – признался ван Страйкер, – а твоя версия о ракетах «Стингер», казалось, совсем не имела смысла. Я мог бы поступить с тобой гораздо суровее, но все мы решили, что этот путь быстрее. Так оно и оказалось. Ты был прав в отношении «Стингеров», однако ты не сказал нам, что сорвал планы иль-Хайауина, украв его деньги.

– Но эти проклятые англичане… – с горечью сказал я.

– Однако лучше, что не ливийцы или люди Брендана Флинна. – Ван Страйкер был вежлив. – Что, сильно тебя отделали?

– Как будто сверлили зуб без анестезии.

– Я искренне сожалею. Но когда приходится иметь дело с таким чудовищем, как иль-Хайауин, я не могу упустить своих шансов. Мне нужно было знать, что именно ты скрывал, и я узнал это. Ты скрывал от нас миллион долларов.

– Это мисс Ко сказала вам так?

– Она сделала больше. Она поделила этот миллион с нами, вернее, мы разрешили им взять половину этих денег. Благодаря тебе, Пол, секретная служба ее величества обогатилась на полмиллиона долларов.

– Не совсем так, – сказал я, и мне было приятно уязвить его самолюбие. – Она обогатилась не больше и не меньше, чем на четыре с половиной миллиона долларов.

Мисс Ко соврала вам. На борту судна было пять миллионов долларов золотом. Ваш чертов союзник надул вас.

– Пять миллионов? – Он был потрясен. – Пять миллионов!

– Пять миллионов, – сказал я, – в золотых монетах. Тысяча фунтов чистого золота. Уж я-то знаю, сам замуровывал эти монеты в трюме. Судно и без того было тяжелое, а когда его нагрузили еще и золотом, оно шло под парусом, как беременная свинья. Пять миллионов баксов. Англичане надули вас.

– О боже мой, – сказал он и повернулся к плите. Его, разумеется, очень мало занимала яичница, а вот история с золотом добавила информации, и он обдумывал ее, пытаясь разгадать замыслы противника. – А не слишком ли много – пять миллионов долларов за пятьдесят три ракеты? – спросил он несколько минут спустя. И добавил подозрительным тоном: – Если, конечно, эти ракеты вообще существуют.

– Одну я видел собственными глазами.

– Только одну? – Ван Страйкер уменьшил огонь под сковородой, давая понять, что удовлетворение его любопытства важнее, чем утоление нашего голода. – Что-то не нравится мне эта единственная ракета. Слишком уж удобная версия. Так что расскажи мне все, Пол, и на этот раз правду.

И я рассказал ему правду, всю правду. Я рассказал о Брендане Флинне, Майкле Эрли, Шафике, об иль-Хайауине, Лайме и Герри, о «Мятежной леди» и о Саре Син Теннисон. Я описал, как совершил убийство в водах Средиземного моря, рассказал о Теодоре, в общем, рассказал все. Ван Страйкер слушал молча, и, когда я закончил, он не сказал ничего, а просто смотрел на меня и размышлял. Вдруг раздался телефонный звонок, заставивший вздрогнуть нас обоих. Ван Страйкер говорил несколько минут, затем положил трубку.

– Твой дом находится под охраной, мои люди уже на месте.

– Что вы сделаете с трупами?

– Тела Джиллспая и Каллагена мы увезем подальше и инсценируем автомобильную катастрофу.

– А Симас?

– Он исчезнет.

– Просто так?

– Просто так. – Ван Страйкер разложил яичницу по тарелкам. – Я полагаю, обвинение будет возложено на англичан. А теперь ешь. – Он подвинул мне тарелку, и я начал есть, как будто голодал уже несколько недель. Ван Страйкер ел не торопясь и, закончив, вытер сковородку бумажным полотенцем, прежде чем повесить ее на крючок. – Жаль, что ты не рассказал мне про пять миллионов долларов с самого начала, – посетовал ван Страйкер. Он совсем не упрекал меня. Мне думается, ван Страйкер слишком хорошо понимал человеческую натуру, чтобы винить меня. Он подошел к окну и наблюдал, как рыболовецкое судно, постукивая двигателем, направлялось в море, оставляя за кормой пенящуюся полосу на фоне серой воды. – Просто это слишком большая сумма! – заявил ван Страйкер. – А мне совсем не нравится, что «Стингеры» могут быть запущены по взлетным дорожкам американских аэропортов. Тут все слишком сложно. Прежде всего – где иль-Хайауин сможет найти людей, которые привели бы оружие в действие? И почему золото? Почему не простой банковский перевод?

Я уже думал об этом.

– Может быть, это Эрли потребовал золото?

– И зачем было посылать этих двух сопляков охранять тебя? Почему не послать двух-трех видных членов ИРА? Неужели Лайм и Герри – это лучшее, что могла отыскать ИРА?

– Нет, конечно.

– Так почему же именно их? И зачем было вмешивать тебя? И почему «Стингеры»? – Он повернулся ко мне, словно ожидая ответа, и вновь с силой повторил последний вопрос, как будто все дело заключалось в выборе оружия. – Почему именно «Стингеры»?

– Потому что это самое эффективное оружие.

– Чтобы сбить самолет, не требуется самое эффективное оружие. Воздушные лайнеры – это прекрасная мишень, они медленно ползут в небе и не имеют на борту никаких средств защиты. Они не мобильны, как вертолеты, и не обладают такой скоростью, как штурмовики-бомбардировщики. Любая кое-как собранная русская ракета типа «Красная звезда» может сбить «Боинг–747», а у палестинцев сотни этих «Красных звезд»! Так почему же именно «Стингеры»? И почему именно ты?

Теперь он совсем сбил меня с толку.

– Что значит – почему именно я?

– Зачем ты им понадобился?

– Чтобы переправить судно, разумеется. – Это было ясно и дураку.

Ван Страйкер покачал головой.

– Нет! – воскликнул он. – Нет! Зачем они послали в Америку судно с пятью миллионами долларов, которые им не нужны? Чтобы купить пятьдесят три «Стингера», также ненужные им и, возможно, даже не существовавшие? Пол, ФБР потратило много недель на то, чтобы разыскать эти ракеты, и не обнаружило даже малейшего подтверждения, что они вообще существуют! Так что забудь про ракеты и подумай над тем, зачем им понадобился ты.

– Чтобы переправить судно, – повторил я, но что-то начало проясняться для меня.

– Может быть, на судне было что-то спрятано? – продолжал ван Страйкер свои размышления. – И они показали тебе единственную ракету и показали тебе золото, потому что ты лучше кого бы то ни было знал, как ИРА жаждет приобрести «Стингеры». Но дело-то совсем не в «Стингерах», Пол, дело в самом судне!

– Боже мой, – сказал я. – Где же сейчас судно?

Он покачал головой.

– Эти чертовы англичане сказали, что на судне ничего нет, что с ним покончено, что оно бесполезно. Мы поверили им.

– О Боже! – повторил я. – И я вернул им судно обратно!

– Вернул кому?

– Эрли.

– А Эрли исчез, – сказал ван Страйкер. – Так что же там на судне, Пол? Что они спрятали там под грузом золота?

– Не знаю, право, не знаю. – Но что бы там ни было, я отдал это им. – О господи боже мой, – повторил я, осознав, что история все еще продолжается.

– Мы должны найти судно. – Ван Страйкер взялся за телефон. – Мы обыщем все побережье и найдем. Опиши мне его еще раз.

– Сначала найдите Эрли, – предложил я, – он-то знает, где спрятана «Мятежная леди».

– Я уже говорил тебе – Эрли смылся.

– Я могу разыскать его.

– Можешь?

Я должен был это сделать. Ибо Саддам Хусейн послал Америке подарок, а я потерял его. Значит, я должен найти его. Эрли не было дома. Агенты ФБР вломились в его квартиру и обнаружили, что она пуста. Не было его ни в конторе, ни в помещении прихода, ни в задних комнатах таверны Тулли. Он исчез.

– Деньги здесь вообще не самое главное! – кричал мне ван Страйкер. – Золото служило приманкой, чтобы обмануть тебя, скрыть правду! И именно поэтому Эрли подослал Симаса убить тебя, чтобы не раскрылась истина. В конце концов он вернул себе судно, и единственная опасность для него состояла в том, что ты будешь рассказывать свою историю. Не так ли?

Он кричал, потому что мы находились в вертолете береговой охраны, вызванном по распоряжению ван Страйкера. Мы быстро пролетели над зимними водами залива Нантакет и теперь зависли над торговым центром, где я оставил Марти Дойла.

– Вот он! – Я увидел белый фургон цветочного магазина «Трилистник». Может, нам повезло, и Марти все еще в фургоне, если его не обнаружил какой-нибудь наблюдательный полисмен. Я был уверен, что если кто и знает, где находится Эрли, то это Марти Дойл.

Ван Страйкер велел командиру спускаться, тот передал приказ пилоту. Мы сидели в спасательном помещении вертолета – металлическом отсеке, расположенном сзади и снизу кабины управления. Возле стенки было сложено подъемное устройство и спасательная корзинка. Мы со Страйкером в теплой одежде сидели на металлической скамейке. Пилот заявил, что согласно федеральным распоряжениям запрещено приземляться на не отведенных специально для этого местах без крайней необходимости.

– Скажите ему, что сейчас как раз и есть крайняя необходимость! От этого зависит его карьера!

Вертолет стал медленно опускаться. С крыши магазина полетела дранка, и случайный автомобилист чуть не въехал в лес, заглядевшись на тяжелую машину, которая, проделав опасный путь между телефонными и электрическими проводами, взметнула облако пыли и приземлилась на автомобильной стоянке.

– Быстро! – приказал мне ван Страйкер.

Я ринулся к цветочному фургону, распахнул его заднюю дверцу и обнаружил там перепуганного и замерзшего Марти Дойла. Я вытащил его наружу и, поскольку ноги у него были связаны проводом, взял его на руки, как ребенка, и отнес в вертолет. Я бросил его на пол, а потом забрался и сам.

– Поднимайтесь! – закричал ван Страйкер.

Уже в воздухе я заметил синие вспышки сигнала полицейской машины, примчавшейся выяснить, почему был нарушен утренний покой жителей мыса. Но полиция опоздала, вертолет уже набрал высоту и направился в сторону открытого моря. Мы пролетели над моим домом, и над замерзшими болотами, и над дюнами, где мы гуляли с Кэтлин Донован, и над бурлящими волнами, без устали обрушивающимися на мерзлый песок.

Я вытащил кляп изо рта Марти.

– Доброе утро, Марти!

– Я чертовски замерз, Поли! – Он весь дрожал. Обе дверцы вертолета были открыты, а утро было морозное. – Куда мы летим? – спросил он.

– Мы ищем Майкла Эрли, – ответил я. – Где он?

– Я не знаю, Пол. Честное слово!

Я улыбнулся и разрезал провод, связывающий его.

– Надень это, Марти, – сказал я. Это были ремни безопасности. Марти дрожал от холода, но все же сумел продеть руки в ремни, а я застегнул их у него на груди. – Так где же находится Эрли? – снова спросил я.

Марти посмотрел на меня собачьим взглядом.

– Бог мне свидетель, клянусь могилой своей матери, Пол, я не знаю.

Я вытолкнул его из двери вертолета.

Он закричал и перевернулся в воздухе, а затем дернулся и повис на тросе, который я пристегнул к его ремням безопасности. Он висел в шести метрах под вертолетом и в трехстах над серой поверхностью моря, где холодный ветер вздымал над волнами клочья белой пены.

Я подтянул его обратно в кабину вертолета.

– Мне кажется, ты не расслышал моего вопроса, Марти. Где Эрли?

– Он в летнем доме конгрессмена. О боже, не делай больше этого, пожалуйста! Ради бога, Поли! Пожалуйста!

Я дал ему чашку кофе, но большую часть его он пролил. Тем временем вертолет взял курс на запад, и мы полетели назад к заливу Нантакет, чтобы раскрыть последние тайны «Мятежной леди».

– Я связан нормами закона, – выговаривал мне ван Страйкер. – Если бы я знал, что ты собираешься затащить этого ублюдка в вертолет, то должен был бы остановить тебя. И если нам придется допрашивать Эрли, это будет сделано по всем правилам. Раз уж мы намерены арестовать его, у нас должен быть ордер на арест, мы обязаны рассказать о его правах. И он, если пожелает, может потребовать присутствия при допросе своего адвоката.

– Вы говорили когда-то – никаких отпечатков пальцев и никаких поводков. Я все еще действую самостоятельно, ван Страйкер. Вы натравили на меня англичан, не соблюдая правил, а теперь предоставьте мне свободу действий.

На худощавом лице ван Страйкера появилось подобие улыбки, и он поднял руку жестом шутливого благословения.

– Но смотри – никаких синяков, сломанных костей, порезов – никаких признаков насилия. Можешь ты соблюдать эти правила?

– Поверьте, буду соблюдать не хуже, чем англичане.

Мы прилетели на военно-воздушную базу Отис на берегу мыса, затем доехали на машине до Сентервилла. Еще не было девяти часов, когда мы остановились неподалеку от летнего дома конгрессмена О'Шонесси.

Я открыл дверцу машины.

– Вернусь около одиннадцати.

– Наверно, потребуется гораздо больше времени, чтобы выжать правдивую информацию из этого человека.

– Не потребуется. – Я улыбнулся и вылез из машины.

Ван Страйкер помахал мне из окошка автомобиля.

Дул холодный ветер. Улица была пустынной и безжизненной, как всегда на курортах в несезонное время. Почти все дома здесь принадлежали очень богатым людям, нуждавшимся в приморских коттеджах, чтобы спастись от удушающей летней жары Бостона или Нью-Йорка. Это было надежное убежище для Майкла Эрли – кто бы мог подумать, что член Конгресса Соединенных Штатов будет укрывать в своем доме врага народа? Даже такого идиота, как Томми Третий, трудно заподозрить в такой глупости.

Я открыл ворота. Дом, казалось, был заперт и пуст. Я зашел с тыльной стороны, топча сапогами покрытую инеем траву. В кухне не было никого, и, как я и думал, дверь была заперта. Я знал, что в доме была система охраны, которую в свое время взломали англичане и которую, как я полагал, конгрессмен успел починить. Но если в доме кто-то был, то, скорее всего, система охраны была отключена. Питая такую надежду, я с силой ударил локтем в стекло двери. Никакого результата. Я ударил по стеклу еще раз, но только разбил себе локоть, хотя на мне была куртка на толстой подкладке. В наше время окна делают очень прочными.

Я поднял большой камень, лежавший рядом с клумбой, и разбил сразу оба оконных стекла. Раздался страшный треск, но сигнал не сработал. Я протянул руку в отверстие, нащупал замок и открыл дверь. В доме было тепло. В кухонной раковине лежала грязная тарелка.

У меня еще оставался револьвер Каллагена. Я вытащил его из глубокого кармана куртки и прокрался в холл, который был уже убран. Я остановился возле лестничной площадки и прислушался. Ни звука. Гостиная была пуста, и окна плотно закрыты жалюзи. Я прошел через полуоткрытые двери в просторную столовую, где стоял стол, за которым могли разместиться человек двадцать. На полках черного дерева блестело столовое серебро. Еще одна дверь в дальнем конце столовой была открыта, и я приоткрыл ее еще больше. Дальше была небольшая комната – кабинет с кожаной мебелью и книжными полками. Одна из стен была увешана почетными грамотами и дипломами. Это, очевидно, должно было свидетельствовать о том, что Томми Третий – образованный человек. И здесь же лежал и крепко спал не раздевшись Майкл Эрли.

Я сунул ему под нос дуло револьвера.

– Доброе утро, Майкл.

– Боже! Что, что это? Нет!

– Веди себя тихо и спокойно, Майкл, – сказал я.

– Пол?

– Спокойно.

Он, разумеется, ожидал в этой уютной комнате известий от Симаса. Он ждал, лежа в кожаном кресле конгрессмена, попивая виски конгрессмена из бокала, принадлежащего конгрессмену. Теперь, когда я разбудил его, он весь трясся.

– Симас мертв, Майкл.

– Я ничего не знаю, ничего!

Он попытался встать с кресла, но вид направленного на него револьвера усмирил его. Я ощупал его мятый костюм, извлек из кармана маленький автоматический пистолет и положил себе в карман.

– Ты послал Симаса убить меня.

– Не говори ерунды, Пол.

– Мне сказал об этом Марти Дойл.

Майкл оцепенел.

– Я ничего не знаю, Пол.

– Все это одни слова, Майкл, это слишком по-адвокатски. Где судно?

– Какое судно?

– «Мятежная леди».

– Я не знаю. Конгрессмен договорился, что его отбуксируют за пределы его владений. Почему бы тебе не спросить у него самого? Он сейчас в Вашингтоне. – Он потянул к себе телефонный аппарат, но я ударил дулом пистолета по его костистому носу.

– Никаких телефонных звонков, Майкл. Итак, где находится «Мятежная леди»?

– Я сказал тебе, Пол, не знаю.

– Тогда посмотрим, действительно ли ты говоришь правду. – Я вытащил его из кресла и швырнул на пол, а затем завернул ковер ему на голову, чтобы он ничего не видел. – Если ты сделаешь хоть малейшее движение, – сказал я достаточно громко, чтобы он услышал, – я размозжу тебе череп.

Тяжелые бархатные занавеси в комнате были перевязаны шелковыми шнурами. Я отрезал шнур и связал ему руки за спиной, затем поставил его на ноги и, прихватив из камина увесистую кочергу, вытащил его в роскошную столовую. – Удобное место, чтобы спрятаться, не правда ли, Майкл?

– Я вовсе не прячусь, – запротестовал он. – Я разрабатываю план проведения избирательной кампании О'Шонесси.

– Не держи меня за дурака, Майкл. Конгрессмен так или иначе будет переизбран. Это обеспечат папины деньги. Будь он даже волосатым бабуином, а его соперник – архангелом Гавриилом, он все равно будет переизбран. Тебе нет нужды надрываться над переизбранием Томми – ты должен только направлять его и нацелить на Вашингтон.

Нет, Майкл, ты прятался, вот почему ты оказался здесь. Скажи мне – арабы прислали тебе еще денег?

– Ты пожалеешь, что сделал такие клеветнические заявления.

– Пять миллионов были предназначены тебе, не так ли? Тебе и Брендану?

– Я не знаю, о чем ты говоришь, и требую, чтобы ты освободил меня! Я требую! – Он повернулся и прокричал это мне в лицо.

– Как говорим мы – не юристы, – я улыбнулся, – катись ты к чертовой матери. – Я огрел его кочергой так, что он, пятясь, отступил в коридор, затем в кухню и через взломанную дверь кухни на выложенную кирпичом дорожку к закрытому эллингу. Майкл был одет в свой обычный костюм адвоката и сразу начал дрожать на холодном ветру. – Пожалуйста, не надо, – сказал он.

– Где находится «Мятежная леди»?

– Не имею представления. Может быть, мы поговорим об этом в помещении?

– А почему бы и не здесь? – Дверь эллинга была заперта на засов с висячим замком, который я легко сбил с помощью кочерги. Я открыл дверь ударом ноги, затем затолкал Эрли внутрь и привязал его к стойке свободным концом шелкового шнура.

– Нет, пожалуйста, не надо! – Он вдруг понял, что я намерен делать.

– Где находится «Мятежная леди»? – спросил я деловым тоном.

– Не понимаю, о чем ты говоришь!

– Я полагаю, понимаешь, советник.

Я пошел к задней стене, где находилась коробка управления подъемниками, удерживающими катер на стапелях[33]. Я нажал зеленую кнопку, механизм загудел, и катер начал опускаться. Под корпусом судна захрустел лед, и скоростной катер лег на воду.

Эрли судорожно дернулся, пытаясь освободиться, но он был крепко привязан.

– Пол, образумься!

– Я в порядке, Майкл. Сегодня прекрасный спокойный денек, волны всего в фут высотой, так что воспринимай это как приятную прогулку! Помнишь, когда мы были ребятами, я взял тебя на морскую прогулку?

– Пожалуйста, Пол, не надо! – Его пробирала дрожь.

– Где «Мятежная леди»?

– Мы потопили ее прямо здесь! – Он качнул головой в сторону холодных вод Нантакетского залива.

– Удивительно, но я почему-то тебе не верю! Впрочем, мы скоро увидим, правду ли ты говоришь.

Я вступил на палубу катера и снял чехол с кокпита, чтобы убедиться, что ключ зажигания оставлен в приборной доске. Я бросил чехол на настил эллинга, освободил подъемник и нажал рукоять рубильника – корма катера с двумя мощными двигателями по двести лошадиных сил погрузилась в воду. Аккумулятор был заряжен, и двигатели тонко загудели под ледяными волнами, которые мягко бились о борта катера. Я проверил топливный бак и, обнаружив, что он полон, залил мотор перед пуском, вытянул подсос и повернул ключ зажигания.

Холодные двигатели сначала закашлялись, а затем – вначале один, потом другой – схватились и завелись. Я отрегулировал заслонки и переключил оба двигателя на холостой ход. Густой дым заполнил помещение эллинга.

– Прекрасно, – сказал я и спустился обратно на настил эллинга.

– Нет! – Майкл судорожно ухватился за стойку. Я отвязал его, втащил на катер и посадил в обитое белой кожей кресло. – Нет! – снова закричал он. Лицо у него стало мертвенно-бледным. – Пожалуйста, Пол, не надо!

– Где «Мятежная леди»?

– Я уже сказал тебе. Мы затопили ее.

– Тогда давай сплаваем и посмотрим на нее.

Я включил заслонки на задний ход, и роскошный катер рванулся назад, затем я сдвинул сдвоенный рычаг вперед, и катер устремился прямо в открытое море. Через несколько ярдов катер вышел на редан[34], и мы не успели еще поравняться со Спиндл-Рок, как «Куик Коллин» набрал ход и помчался по холодным морским волнам со скоростью пятьдесят миль в час. На этой скорости даже малейшая волна с силой ударяла и сотрясала легкий корпус. Он взмывал на серые волны, трепеща и вздрагивая, как живой зверь, и оставлял за кормой двойной гребень белой пены, поблескивавший в лучах восходящего солнца.

– Разве это не прекрасно? – Я поворачивал штурвал, заставляя катер вертеться, как сверхзвуковой истребитель. Его заносило в сторону, и тогда мощные двигатели пытались нейтрализовать центробежную силу, затем я выравнивал его и давал полный газ, направляя его стремительный бег в сторону Нантакета. – Я говорю – как это чудесно!

Эрли блевал на кожаное сиденье уже одной желчью и водой. Катер плясал на волнах как сумасшедший. Впереди на расстоянии мили шло рыболовецкое судно, оставляя за собой длинный пенистый след. Я направил катер прямо за ним и на полной скорости врезался в большие волны, которые оставлял он за собой. Волны со страшным грохотом обрушивались на корпус судна. Катер взлетал кверху, стремительно падал вниз, разбрызгивая кругом воду с пеной, вновь взмывал наверх, и Майкл скользил, падал и ползал в собственной блевотине, судорожно пытаясь встать на ноги.

Я резко повернул катер, вновь разогнал его и опять пересек кильватерный[35] след рыболовецкого судна. Майкл посмотрел на меня умоляюще, затем кивнул, не в силах выносить эту муку.

Я убрал газ, и «Куик Коллин» остановился, покачиваясь в холодной воде.

– Итак, где находится «Мятежная леди»? – спросил я.

– В Вашингтоне, округ Колумбия.

– Где именно?

– На морских доках вирджинского побережья.

– Где это?

Он скрючился, его снова вырвало, он застонал. Малейшее покачивание судна было для него сущим мучением.

– Так где же это?

– В северной оконечности Вашингтонского национального аэропорта. Когда едешь от аэропорта в город, это первый поворот с мемориального шоссе Маунт-Вернон. Теперь, пожалуйста, Пол, отвези меня назад! Прошу тебя!

– Кто отвел ее туда?

– Я договорился с одной фирмой по доставке судов в Котуите.

Я дал небольшой газ, и Майкл снова упал на перепачканное сиденье. Лицо у него теперь было зеленоватого оттенка.

– Что там спрятано внутри судна, Майкл?

– Я не знаю, честное слово. Может быть, там и нет ничего. Доставили деньги – и все. А судно должно стоять в этих доках.

– Иль-Хайауин приказал отправить судно именно в этот док?

– Да!

– И перевел вам еще какую-то сумму денег?

– Да!

– Сколько?

Он не хотел говорить, но я слегка нажал на газ, и он сразу же сдался.

– Еще пять миллионов долларов. – Он качнулся к борту – его снова схватили рвотные судороги.

– Он перевел деньги телеграфом?

Он кивнул:

– Да.

– И эти пять миллионов вы должны были поделить с Бренданом, так ведь?

– Да.

– И никто больше не знал об этом, правда? – Теперь многое стало ясно. Вот почему Брендан прислал сторожить меня двух слабаков – он боялся просить в Совете ИРА стоящих людей. – Эта операция не была санкционирована Советом ИРА, не так ли?

Майкл растерянно взглянул на меня. Этот вопрос испугал его, но он был слишком измучен и обессилен, чтобы отважиться солгать, – он кивнул.

Это означало, что они – он и Брендан – действовали на свой страх и риск. Все это не было санкционировано Советом ИРА.

– Были ли там ракеты «Стингер»? – спросил я.

– Они должны были быть, – взмолился Майкл. – Мы могли закупить сколько нужно «Стингеров» на рынке! Именно это мы и собирались сделать, Пол, ты понимаешь? Нам нужно было получить деньги! Я хотел, чтобы Бостон снова стал играть большую роль, чем Триполи! Я хотел освобождения Ирландии! – Последние слова звучали как крик отчаяния – его снова схватил приступ морской болезни.

– А кто были эти кубинцы?

– Их привели арабы. Нам нужно было убедить тебя, что у нас действительно были «Стингеры».

Возможно, Карлос и Альварес действительно были настоящими кубинцами, только что прибывшими с Кубы.

– Мерзавец, – сказал я и прибавил газу.

«Куик Коллин» набрал скорость, вышел на редан, а затем я заставил его выписывать сложные кренделя. Эрли застонал и начал рыдать. Мне самому никогда не доводилось испытывать ужасных мук морской болезни, но я видел многих страдальцев и знаю, что таким образом можно заставить сказать правду даже самого молчаливого грешника.

Я опять убрал газ, предоставив судну лениво покачиваться на небольшой волне. Берег оставался в миле от нас. Майкл стонал и плакал – он окончательно сломался.

– Скажи мне, что именно на борту этого судна может стоить десять миллионов долларов денег Саддама Хусейна? – спросил я.

– Я не знаю. Они просто попросили нас доставить судно в Вашингтон.

– А как вы собирались поступить со мной?

– Никак. – Он взглянул на меня – на синих губах были следы рвоты. – Честное слово.

Я протянул руку к рукоятке газа.

– Тебя должны были убить! – Он сказал это страдальческим голосом. – И тебя, и тех двоих ребят.

– Чтобы у «Мятежной леди» не осталось видимых связей с ИРА, не так ли? – спросил я.

– Да! – Он умоляюще смотрел на меня. Его помятый костюм был испещрен пятнами рвоты.

– И вы с Бренданом хотели помочь Саддаму Хусейну напасть на Америку?

– Мы не знали, что именно он затевает! – запротестовал он.

– О нет, Майкл, вы знали. Вы могли не знать, что именно было в «Мятежной леди», но вы наверняка знали, что это не поздравительная открытка президенту.

– На судне были привезены деньги, – сказал он, – и я отдам эти деньги на дело движения. Ирландия будет свободной!

– Да, конечно, Ирландия будет свободной, я обещаю тебе это, но она не нуждается в твоей помощи, Ирландия не нуждается в таких предателях, как ты.

– Я не предатель!

– Ты кусок дерьма, Майкл. – И я снова нажал на газ, сделал пару головокружительных виражей и направил катер к берегу.

И все это время я размышлял над тем, что же находится в темном чреве «Мятежной леди».

Вашингтон расположен на расстоянии девяноста пяти миль от устья реки Потомак. По всей вероятности, «Мятежная леди» большую часть этого пути проделала на двигателе, после того как доставивший ее экипаж прошел под парусом на юг от полуострова Кейп-Код. Погода была благоприятная, и они, вероятно, избрали внешний путь по Сэнди-Хук, затем вниз к полуострову Кейп-Мей, а оттуда они провели ее по каналу и по реке в Чесапикский залив. А затем, оказавшись в реке Потомак, они довели ее на двигателе до столицы и, если вспомнили старую традицию, проходя Маунт-Вернон, должны были ударить в корабельный колокол в честь Джорджа Вашингтона.

Оказавшись в черте города, они должны были пройти по каналу Вирджинии – чуть южнее Пентагона и севернее аэропорта находятся вирджинские морские доки. Зимой эти полуразрушенные доки используются для хранения яхт, с которых снимают мачты. Это унылое, заброшенное место, что-то вроде свалки. С одной стороны бежит, петляя, через мосты скоростная шоссейная дорога, а с другой – на берегу залива Потомак – высятся портальные краны и мачты с установленными на них прожекторами взлетных дорожек Вашингтонского национального аэропорта. Здесь над головой слышится неумолкающий рев гигантских авиалайнеров.

– Конечно, наш док не так хорошо известен, как док парусных судов к югу от аэропорта, – объяснял мне управляющий доками. Ему приходилось громко кричать, потому что прямо над нами ревел моторами пассажирский лайнер. – Но зато бассейн у нас более глубоководный, чем в заливе Пентагона. – Когда самолет пролетел, на нас опустилось облако с густым запахом керосина. На той стороне реки был виден памятник Вашингтону, а за ним – Капитолий, в окнах которого отражались последние лучи заходящего солнца. Капитолий и Белый дом находились отсюда на расстоянии немногим более двух миль, а Пентагон – всего в одной миле к северу. «Мятежная леди» была занесена сюда – в самое сердце страны, – как чумная бактерия. – А в чем, собственно, дело? – спросил управляющий, и, когда я ответил, что ничего серьезного нет, он сделал попытку разговорить меня. – Они щедро заплатили за хранение судна. И притом наличными!

– Не сомневаюсь.

Как только «Мятежная леди» была доставлена в док, ее подняли из воды и поставили в ряд других яхт, завернутых в пластиковую оболочку. Корпус ее покоился на металлических подпорках, а массивный киль опирался на толстые деревянные брусья. Эрли велел замазать ее название, и, таким образом, она стала одной из множества безымянных судов, стоявших в вашингтонских доках в зимний сезон.

И вот теперь, вечером того дня, который начался прогулкой на «Куик Коллин» в заливе Нантакет, я стоял там, в доке, где была спрятана «Мятежная леди». Ее уже увезли отсюда, чтобы вскрыть и выяснить ее тайну, но мне хотелось своими глазами осмотреть то место, откуда на Америку должна была обрушиться месть Саддама Хусейна.

– Это безобразие – что они с ней сделали, – сказал управляющий доком. – Испортить такой интерьер!

– Да, настоящее свинство! – согласился я.

– Но вот что интересно – у нее на табличке с указанием строителя значится Флорида, а на самом деле она построена не в Штатах.

– Да, она действительно построена не в Штатах. – Настоящая «Мятежная леди» под новым именем «Ройзин» ждала меня в Ардгруме. Но мне уже было не по душе это новое название. Я, пожалуй, вернул бы ей старое или нашел бы какое-то другое, например – «Негодяй». Я приеду туда, предъявлю свои права на судно и снова переправлю его через Атлантический океан.

– Один из моих ребят утверждает, что она построена во Франции, – сказал мне управляющий, – но она гораздо тяжелее всех французских судов, какие я когда-либо видел.

– Я знал, я плавал на ней. – Казалось, это плавание по Средиземному морю было так давно. И мне вдруг вспомнились глаза мертвого Лайма, казавшиеся ярко-зелеными в отраженном свете электрической лампы.

– Вы плавали на ней, вот как? Так в чем же тут дело? – живо подхватил мои слова управляющий.

– Контрабанда наркотиков. Кокаин. – Я предложил вариант, который должен был показаться ему наиболее правдоподобным.

– Я так и думал. Наркотики прятали в этом массивном киле, так ведь?

– Я думаю, именно так.

– Я уверен в этом! – сказал он обрадованно. – Я был здесь, когда судно просвечивали рентгеновскими лучами. Я должен сказать вам, они были очень взволнованы! – Он показал рукой на то место, где раньше стояла «Мятежная леди» и где теперь осталась только груда крепежных болтов, металлические опоры и громоздкое рентгеновское оборудование, с помощью которого обследуют надежность внутренних болтов. – Думаете, нас покажут по телевизору? – с надеждой в голосе спросил управляющий.

Я покачал головой.

– Поверьте мне, вам лучше не попадать в вечерние новости на фоне этого судна. Но я благодарен вам за то, что вы показали мне место, где оно стояло.

– Всегда рады вам. – Он пытался скрыть свое разочарование. – И если вам когда-нибудь понадобится оставить на хранение судно в столице, мистер…

Он выждал, надеясь, что я назову свое имя, но я просто еще раз кивнул ему и пошел прочь. Темнело, и опознавательные огни на дорожках аэропорта отражались в водах реки. Над головой снова раздался шум самолета. Я устроился на заднем сиденье правительственной машины и захлопнул дверцу.

Все было умно задумано и близко к осуществлению. И сейчас я узнаю, что именно это было.

«Мятежную леди» перевезли на один из закрытых военных полигонов возле Вашингтона, и теперь она стояла в просторном пустом ангаре под мощным светом прожекторов. Я нашел ван Страйкера в стеклянной будке, из которой он внимательно наблюдал за группой одетых в белые халаты людей, работавших под поднятым корпусом судна.

– Оно находится внутри свинцового киля, – сказал он мне, не отрывая глаз от судна. Он не объяснил мне, что это «оно».

Огромный киль в форме луковицы уже отделили от судна. Как обычно, он был прикреплен к пластмассовому корпусу судна длинными бронзово-силиконовыми крепежными болтами. Рабочие из команды ван Страйкера отвернули болты и осторожно опустили киль на пол ангара. Рядом с килем, который я сейчас не мог видеть, его заслоняли работавшие там люди в защитных комбинезонах, стоял ярко-желтый бак размером с малолитражную машину, на котором был изображен трехлистный символ атомной промышленности.

– Что это – бомба? – спросил я в ужасе, увидев этот знак.

– Нет. Он не обладает технологией изготовления бомб, во всяком случае пока. – Ван Страйкер казался утомленным. Его миссия состояла в том, чтобы уберечь страну от нападений террористов, и он хорошо понимал, как эта попытка была близка к успеху. А сейчас, возможно, он думал о дальнейших таких попытках, которые, без сомнения, будут предприниматься. – Кое-кто собирается изготовлять бомбы, Пол, и этот кое-кто полагает, что сумеет изменить положение в мире в свою пользу при помощи атомной бомбы. Но не в этот раз.

– Так что же это такое?

– Чернобыльское серебро.

– Чернобыльское?

Ван Страйкер отпил глоток кофе из коричневой пластмассовой кружки.

– Мы предполагаем, что иракцы оставили в этом киле пустое пространство и заложили туда примерно четыре тонны двуокиси урана. Это ядерное топливо, которое используется в обычных коммерческих атомных станциях такого типа, как на острове Три-Майл или Чернобыль. Они нарезали прутья топлива на куски и перемешали их с алюминиевым порошком и с чем-то вроде нитрата аммония. Это означает, что они начинили ураном большую зажигательную бомбу. Затем они вставили туда детонатор и часовое устройство. Очень просто и относительно дешево.

– И что же должно было произойти?

– Когда температура горящей зажигательной бомбы поднялась бы выше семи тысяч градусов по Фаренгейту и когда атомное топливо было бы охвачено огнем, произошел бы малый выброс радиоактивности, как это было в Чернобыле. – Ван Страйкер неожиданно взглянул на меня с сочувствием. – Не беспокойся, Пол, мои эксперты говорят, что ты, по всей вероятности, не получил большой дозы облучения. Запрятав это чудище в свинец и поместив его под воду, они тем самым обеспечили тебе защиту. А кроме того, ты сам еще больше усилил степень безопасности, уложив сверху слой золота.

Я смотрел на копошащиеся внизу фигуры в белом.

– А что эта бомба могла бы сделать с Вашингтоном?

– При южном ветре такой излучающий радиацию гигантский пожар мог бы на много лет превратить Пентагон, а может быть, даже и Белый дом, ну, и районы, где они расположены, в места, непригодные для жизни человека. Это была бы месть за Багдад. – Ван Страйкер помолчал несколько секунд. – Подумай только – город отравлен радиоактивными изотопами – стронцием и цезием. Подумай о врожденных болезнях, о раковых заболеваниях. Вот почему они хотели, чтобы к моменту, когда сработает детонатор, судно было поднято из воды, чтобы огонь разгорелся как следует. Если бы судно было на плаву, вода могла бы затушить огонь, и тогда самое большее – было бы поражено несколько миль вдоль реки, но на суше и при подходящем ветре они могли бы заразить смертоносными отравляющими веществами сотню квадратных миль.

– Вы, конечно, знаете, что ИРА не участвовала в этом деле?

– Твоя ИРА была единственной организацией, которая поддерживала Саддама Хусейна взрывами бомб, – ответил он резко. – Не ищи оправданий для террористов. Не пытайся внушить мне, что они сбившиеся с пути герои.

– Я просто хотел сказать…

– Я слышал, что ты говорил по этому поводу, Пол, и я понимаю, ты хочешь быть лояльным к обеим сторонам. – Он смотрел на яркие огни прожекторов, на занятых своей работой людей и на ярко-желтый бак. – Знаешь ли ты, что когда Джордж Вашингтон не смог найти для своих бойцов обмундирование, он велел им приколоть на шляпы клочки белой бумаги. Он говорил: это мои воины, а это – ваши мишени. Он не скрывал их, он не посылал их домой, чтобы они прятались там за женские юбки. Это был настоящий человек.

Я ничего не ответил и все смотрел на «Мятежную леди». С ее борта свисал швартовочный канат. Доведется ли ей еще когда-нибудь выйти в море? Я сомневался в этом. Как это несправедливо, что в свое последнее плавание судно ушло с такой коварной целью. Оно заслуживало того, чтобы еще раз промчаться по высоким волнам под полными парусами и чтобы никакой подлый груз не обременял его движение.

– Сегодня ирландская полиция арестовала Флинна, – сказал ван Страйкер.

– Вы вышлете его?

– Нет. Чем меньше публика будет об этом знать, тем лучше. Ядерные дела затрагивают самые истерические струны американского народа. Я приложу все усилия, чтобы сохранить это в полной тайне. Но он должен понять, что Дядю Сэма не так просто обмануть. Ирландская полиция найдет повод предъявить ему обвинение, и несколько лет в тюрьме научат его уважать нас.

– А Эрли?

Ван Страйкер покачал головой.

– Вокруг него крутится слишком много адвокатов, чтобы можно было гласно предъявить ему обвинение, но, я думаю, налоговая инспекция постарается основательно отравить ему жизнь.

– А как вы поступите со мной?

– В общем, ты был на нашей стороне, Пол. Мы выплатим тебе отступного, скажем, сто тысяч, и ты можешь с этой суммой начать все сначала.

– Хорошо. Хотя это не пять миллионов, – произнес я сварливо.

– Вопреки ожиданиям англичане согласились вернуть нам эти деньги, – сказал ван Страйкер. – Я весьма сурово поговорил с мисс Ко. – Внезапно зазвонил телефон, прервав рассказ ван Страйкера о том, как он обошелся с коварными британцами. Он поднял трубку, и я заметил, что кто-то из одетых в защитные костюмы говорит по другому телефону. Ван Страйкер произнес несколько слов, поблагодарил звонившего ему человека и положил трубку. – Часовой механизм взрывателя был поставлен на полдень 4 июля – День независимости, – сказал он. – В этот день в Вашингтоне наверняка будет много народа. Может, будет парад по случаю победы в Персидском заливе. Или народное гулянье на улицах. – Ван Страйкер не скрывал своего гнева, и это неудивительно: можно представить себе, что стало бы с толпой людей, празднующих День независимости Америки, когда за рекой поднялись бы клубы дыма. И никто не ощутил бы, как невидимые смертоносные изотопы отравляют Мэлл и Пенсильвания-авеню.

– И ведь это я чуть не вызвал эту катастрофу, – с горьким сожалением сказал я.

– Разве? – спросил ван Страйкер снисходительно. Он все еще смотрел на разобранное судно и на яркий желтый бак.

– Все из-за того, что я не сказал вам про «Мятежную леди».

– Ну, мы и сами знали о каких-то приготовлениях, и я думаю, мы все равно нашли бы судно.

Он говорил мягким тоном, и я вспомнил его заповедь, по которой все должно делаться по законам. Разумеется, это так, если кто-то не оказывается по ту сторону всяких правил. И конечно, это относится к похитившей меня группе британской спецслужбы. Как можно бороться с терроризмом, строго придерживаясь правил и закона? Неукоснительно соблюдаемые законы – это слабое оружие против подрывных устройств, бомб и автоматов Калашникова в руках озлобленных юношей. Я вспомнил, как в одном из кабачков Лиффорда какой-то боевик ИРА жаловался, что потерял двоих парней в засаде, устроенной полицией. «Должны соблюдаться определенные правила, – с горечью говорил он мне. – Но теперь эти проклятые англичане действуют так же, как мы». Может быть, уничтожить терроризм можно только с помощью террора?

Это страшный вопрос. Страшна и картина, которую я наблюдал сейчас в ярко освещенном ангаре: небольшой кран опускал контейнер, наполненный тусклым порошком серебристого цвета, извлеченным из желтого бака.

– Токсический ядерный коктейль, – пояснил ван Страйкер.

– Но ведь это, наверно, еще не все, – сказал я. – Иль-Хайауина не остановит эта неудача.

– Но сейчас он потерял инициативу, Пол, и мы будем устраивать ему ловушки. А теперь, в результате войны в Персидском заливе, он потерял некоторые свои тайные убежища. Это победа, Пол. – Он кивнул в сторону разобранного судна. – Не окончательная победа, невозможно полностью уничтожить терроризм, можно только сдержать его, но, ей-богу, теперь положение стало лучше, и, может быть, скоро оно еще улучшится. Мы заставляем этих мерзавцев танцевать под дудку Дяди Сэма, и, кто знает, может быть, нам удастся их вообще похоронить.

– Мне кажется, я должен поблагодарить вас за то, что вы не дали меня похоронить, – заметил я.

– Не нужно меня благодарить. – Ван Страйкер сказал это, не глядя на меня, он смотрел, как рабочие разворачивали шланг, чтобы обмыть ангар. – Когда я посылал тебя четырнадцать лет тому назад, я совсем не ожидал, что мы когда-нибудь снова встретимся. Мы ведь посылали и других, не важно кого, и ты оказался единственным, кто вернулся. Двое других уже, безусловно, не вернутся, а третий, возможно, перешел на сторону наших противников. Ты проделал нелегкую работу, и я полагаю, ты не считаешь, что вышел совсем чистым из этого дела, но ты послужил своей стране, Пол. Ты сохранил страну от злых сил, так что это я обязан поблагодарить тебя. – Он повернулся ко мне и протянул руку. – По-моему, ты можешь жить с чистой совестью.

Была светлая ночь, на небе сияли звезды, они сияли над страной, которая была теперь в безопасности. Вдыхая холодный воздух, я пошел к машине, размышляя, что же будет дальше.

– В аэропорт, сэр? – спросил водитель.

– Да, пожалуйста, – сказал я, и мы поехали, оставив позади полигон с его вертолетами, погрузочными машинами, охраной, желтыми прожекторами и предупредительными знаками.

Мы проезжали мимо постов, и часовые показывали нам, что путь свободен, и вскоре сияющие огни прожекторов растаяли в темноте, и мы ехали теперь в темном лесу. А впереди – избежавшие опасности маленькие американские города. Маленькие города, где живут достойные люди, которых так ненавидят террористы.

Теперь я еду домой, в мой родной городок, но мне кажется, я не буду там жить. Я долго еще не смогу обрести покой, ибо в моем мире бродят духи прошлого, и я не знаю, как их изгнать. И меня не забудет иль-Хайауин, так как я одурачил его и он хочет меня убить. Я вспоминаю глаза Ройзин за мгновение до того, как спустил курок. О господи, как бездумно мы выбираем свои пути! Огни Вашингтона озаряли небо передо мной, и я представил себе, как пламя вспыхивает над городом и мягко и беззвучно, как снежинки, на широкие улицы опускается смерть. Я зажмурил глаза. Весной, решил я, отправлюсь в Ирландию и выйду в море на своем судне, и пусть оно понесет меня куда-нибудь, я не знаю куда, да и не важно куда, в любое место, где может найти себе пристанище негодяй.