Люк смотрел сверху вниз на Клэйтона.

Он не знал, как сюда попал. Вскоре после того, как он покинул лабораторию Уэстлейка, в глазах потемнело. Стрелки на часах растаяли, и в следующий миг он оказался здесь. Должно быть, с ним случился очередной приступ лунатизма. Он помнил только иллюзию продвижения по огромной кишке. Стенки изгибались, проталкивая его, как не до конца переваренный кусок вчерашнего жаркого.

Фонарик потерялся где-то по пути. Неважно: станция теперь сама по себе выдавала неяркий свет. Шел он, разумеется, из дыр.

Его брат неловко прислонился к генератору, придвинутому почти вплотную к стене. Он пытался вывести его из строя? Что ж, если у Клэйтона это получилось, Люк убьет его. Оборвать жизнь Клэйтона будет так же легко, как сделать вдох.

Лицо брата горело в полумраке. Он выглядел еще хуже, чем раньше, – так, будто за время отлучки Люка его посетил вампир и основательно присосался к горлу. Люк представил, как шея Клэя увядает, опадает и становится не толще ершика для чистки трубок. Люк хохотнул.

– Ты убил собаку, – сказал он невыразительным, безэмоциональным голосом, ужасно напоминающим материнский.

Веки Клэя приподнялись.

– А? Что?..

– Ты убил Мушку. Просунул ее в дыру.

Голова Клэя устало завалилась набок.

– Она была… опытным образцом. Для этого ее сюда и доставили.

Люк пнул брата. Несильно, но и не то чтобы мягко.

– Вставай.

– Не могу.

– Все погибли. Элис, доктор Той, собаки. Все убиты, все отняты. Остались только мы с тобой.

«А ты уверен, что они прямо вот мертвы с концами? Уверен в вашем одиночестве?»

Люк пнул брата повторно, на этот раз сильнее.

– Поднимайся, Клэй. Нужно хотя бы попытаться уйти отсюда.

– Ты и пытайся, Люк. Из нас двоих именно ты никогда не считал попытки.

За изгибом перехода что-то заскрежетало, защелкало. У Люка болезненно засосало под ложечкой; страх сменился тошнотой.

– Я хочу снова увидеть солнце, – произнес Люк, ненавидя себя за плаксивую нотку в голосе: он будто перенесся в детство и вновь молил Клэя впустить его в лабораторию. – Я хочу поговорить с Эбби. Хотя бы еще раз. Сказать ей, как мне жаль. Как сильно я скучаю по ней и по нашему мальчику.

– Ну так иди.

– Нет смысла здесь оставаться, Клэй. Неужели ты не видишь? Амброзия бесполезна для нас. Она – обманка. Мы погнались за ней на самое дно мира, и… нас надули. Тебя надули.

Клэйтон запрокинул голову.

– Я не могу идти, Лукас.

Люк не чувствовал злости – это было бы так же бессмысленно, как злиться на собаку за то, что она разрыла двор, или на утку-крякву за то, что улетела на юг зимовать. Гений или нет, Клэйтон оставался существом с упрямыми инстинктами.

– Тогда ты умрешь тут, тупой ты ублюдок.

Клэйтон пошевелился. Не сползла ли повязка с его раны? Положение тела заслоняло от взгляда культю.

– Пожалуйста, Клэй. Я никогда ничего у тебя не просил. Только один раз.

Щелчки и царапанье становились все настойчивее. Люк опустился на колени рядом с братом. Он поднимет его и затащит в «Челленджер», если придется. Он будет бороться, бить, душить и кусать, если до этого дойдет; у этого сукина сына все равно только одна рука, и он накачан транквилизатором до предела.

Люк схватил Клэйтона за плечи. Брат дернулся с нежданной яростью.

– Сказал же: не могу! Лукас, пожалуйста, оставь меня в покое.

Но Люка нельзя было остановить. Он прижал руку Клэйтона к боку, и тот протестующе взвыл, как недовольный кот. Потом Люк потянулся к культе – и…

И увидел. Ни шока, ни ужаса притом не испытав. Его разум принял этот факт спокойно. В каком-то смысле все сложилось предельно логично.

Веревка, трубка, пуповина – какая-то связующая нить выходила из новой дыры в стене, скрытой до поры генератором. Она была ярко-красной – того же цвета, что и глаза Элис, – и крепилась к культе Клэйтона: толстые мясные шнуры охватывали его предплечье на манер тропических лиан.

Пальцы Люка погрузились в багровую дергающуюся веревку; вошли в нее беспрепятственно, как в теплую грязь. Он взглянул на Клэя, чувствуя, что ужас подкатывает к горлу. Брат смотрел на него с выражением неземной печали – и понимания, хоть и слишком запоздалого.

– Прости, – просто сказал Клэй.

Люк попытался вытащить пальцы, но не смог – они застряли в теплой мясистой западне. Он взглянул на брата, и их взгляды встретились. Люку показалось, что его собственная душа перетекает в Клэйтона, в тело брата, – через глаза, по стволу мозга, в самый эпицентр его мятежного существа. Его разум каким-то образом вошел в разум Клэя; ворота неприступного старого бастиона раскрылись с торжественным скрипом, впуская его. Умы братьев сплелись воедино, и сознанию Люка стало холодно, серо, индифферентно… видимо, именно так оно и было всегда для его брата. Таким он видел мир. Затем Люка потрясло видение обжигающей ясности – обрушившееся на него, как приливная волна, уничтожающая сознание.

Это было их общее воспоминание. Одно на двоих – но теперь Люк воспринимал его с точки зрения брата, не со своей собственной.

Они снова дети. Люку восемь лет – только теперь он не тот, кто есть и кем был, теперь он – Клэйтон, каким-то образом смотрящий через кухонный стол на… ну, на самого себя. Их мать восседает во главе стола. На дворе поздний вечер, сумрак накатывает на окна.

– У меня есть задачка для вас, мои маленькие скауты, – сказала мать лукаво.

Она поставила на стол маленький горшок. Рядом с ним положила ножовку и две кисти.

Люк помнил эту ночь. О да, он хорошо ее помнил.

Клэйтон и Люк надели ботинки и теплые свитера. Было так странно смотреть на мир глазами брата – немного похоже на то, как если бы тебя пристегнули к аттракциону в парке развлечений, над которым у тебя нет никакого контроля.

– Ты уверен, что это такая уж хорошая идея, Клэй? – услышал Люк шепот своего юного «я», когда они остались одни на заднем дворе, вне досягаемости матери. Люк почувствовал, как слова вызревают на языке у Клэйтона, еще до того, как озвучил их:

– Молчи, тупица.

Они прокрались в чужой двор. Ветки яблони мистера Розуэлла перекинулись через забор на их участок; ее твердые, несъедобные плоды постоянно падали на их газон. Мать посоветовала – вернее, приказала – мистеру Розуэллу обрезать ветки или, что еще лучше, срубить эту ужасную штуку. Мистер Розуэлл, отставной почтальон с короткой стрижкой, недавно потерявший жену, послал ее к черту. Они уставились друг на друга через забор; затем мать развернулась, неуклюжая из-за лишнего веса, и заковыляла обратно в дом.

Мальчики опустились на колени у основания дерева. Клэйтон сорвал крышку с горшка – мать купила его в местном хозяйственном магазине в тот же день; на этикетке было нарисовано увядшее деревце, похожее на старуху.

Клэйтон сделал тонкие надрезы на стволе ножовкой. Люк наблюдал, как младший брат бросает обеспокоенные взгляды в сторону крыльца мистера Розуэлла, словно ожидая, что тот высунется из-за сетчатого дверного экрана с ружьем в руках.

Мальчики обмакнули кисти и обмазали дерево той мерзкой отравой, что была внутри горшка. Затем помчались домой, и глаза их сияли от нечестивого восторга.

– Два самых драгоценных парня во всем мире, – сказала мать. Она испекла лимонное безе – любимый пирог Клэя. Запертый в голове брата, Люк чувствовал, как сладкая меренга тает на языке.

Кинопленка памяти резко скакнула с одного кадра на другой. Снова день. Люк взирал на яблоню глазами Клэйтона. Ее листочки увядали. Гравитация обращалась с ней жестоко: наказывала ее, сильно пригибая к земле. Клэйтон поднял одно из упавших яблок и надкусил. Оно было отвратительным – на вкус как старая батарейка. Люк попытался ухватиться за разум брата, ища что-то – возможно, тень жалости к дереву, чья ужасная смерть была, по совести рассуждая, бессмысленна. Он поискал жалость – но не нашел ничего, кроме стылой отдачи, дуновения из внутренностей промышленного рефрижератора.

Воспоминание снова перемоталось, как кинопленка; сцена переменилась. Клэйтон сидел в подвале, в лаборатории. В замке лязгнул ключ. Он повернулся и увидел мать, заполнившую своей тушей дверной проем. На ней был ее халат – потрепанный, с выцветшими полосками, из-за которых ее тело выглядело как цирковой шатер. Она носила его не снимая днем и ночью, и он провонял ее потом, отдающим мертвечиной.

– Уйди. – Голос Клэйтона был неестественно спокойным, но Люк чувствовал сильный жар, кипящий в висках брата. – Я не в настроении. Оставь меня в покое.

Мать улыбнулась с самым диким и хитрым выражением, какое Люк когда-либо за ней замечал. Голову она кокетливо склонила набок. У нее был взгляд хищника, загнавшего добычу в угол. Она повернулась, двигаясь беззаботно, и заперла дверь. Затем развязала пояс на халате, все еще стоя к нему спиной. Переступая с ноги на ногу так, чтобы бедра чуть покачивались, она всячески пыталась изобразить из себя этакую порномодель. Раньше у нее, может, и имелась какая-то сноровка – в те времена, когда она клеилась к мальчикам с ранчо «Второй шанс», – но теперь это смотрелось непристойно совершенно в другом смысле.

Она спустила халат с одного плеча и повернулась к Клэю, хлопая глазами – плохонько играя в наивность; уж какой-какой, а наивной Бетани Ронникс никогда не была; ее взгляд как был жестким и змеиным, так таким и остался.

Ее тело, обрамленное распахнутым халатом, было непристойно огромно и бугрилось толстыми складками вплоть до тенистой дельты между ног. От нее исходил запах – не обычная вонь, присущая телу, лишенному солнечного света и свежего воздуха; телу, что только и делает, что сидит на продавленном диване и хлебает кашу ложкой. Этот запах вовсе не походил на вонь, исходящую от немытого тела или заплесневелой душевой занавески, о нет: это был сырой, удушающе гормональный запах. Вонь возбуждения.

– Подойди сюда, мальчик, – тихо сказала она. – Подойди к своей мамочке.

Люк почувствовал, как что-то вытекает из головы Клэйтона – нервное, дробное плап-плап-плап, заставившее его думать о жарящихся в масле тараканах. Этот ментальный треск эхом отозвался в присосавшемся к сознанию Клэя сознании Люка. Это было что-то похожее на ужас; самый ближайший аналог этой эмоции, что был доступен его брату.

Бетани надвигалась, слегка прихрамывая. Клэйтон отступал. Он задел бедром колбу на лабораторном столе, и та, слетев на пол, разбилась.

– Ц-ц-ц. Неуклюжий мальчик. Тебе придется заплатить за это натурой.

Ее тело представляло собой вал удушающего жира, но руки сохранили недюжинную силу. Оч-чень сильные руки… Люк почувствовал, как бешено колотилось сердце его брата, когда тот отчаянно отбивался от матери. Но Бетани смеялась и знай себе притягивала его ближе. Клэйтон не мог дать ей тот же отпор, что парни с ранчо – во всяком случае, те, что в ту пору хотели давать ей отпор. Жар ее тела гипнотизировал; Клэйтон обмяк, выдыхая в ее огромную грудь. Губы его дрожали, когда он глотал воздух.

– Все в порядке, – ворковала мать, поправляя Клэйтону штаны. – Тебе же нравится, помнишь? Если бы тебе не нравилось, ты бы не был таким… таким…

Сцена сгорела в вонючем облаке дыма. И вот Клэйтон снова в лаборатории. Один. На столе стоит горшок с отравой для деревьев. Клэйтон сосредоточенно смотрит на него. Люк чувствовал эту сокрушающую сконцентрированность. Клэй открыл крышку и высыпал чуть-чуть бледно-голубого порошка на столешницу. Похож на мелко перемолотую скорлупу яиц малиновки. Он открывал и другие банки; откупоривал флаконы, содержащие неизвестные Люку химикаты. Клэй выбирал, смешивал, измерял…

Вереница воспоминаний пронеслась мимо, как старые фотографии в слайд-проекторе: вот Клэйтон в ванной, высыпает порошок в бутылку с шампунем матери; вот Клэйтон в ее спальне – размешивает порошок в креме для лица; вот он на кухне – сыпет порошок в казан с кашей, кипящей на плите…

И последнее воспоминание: Люк снова смотрит глазами Клэйтона вверх по лестнице в подвал – на их мать, лежащую на кухонном полу. Она плохо выглядит – кожа да кости. Мать потеряла сотни фунтов, вес сходил с нее лавинообразно. В течение нескольких месяцев по дому парадом ходили доктора; она пробовала посещать больницы в других городах – Бангоре, Хьюстоне, Рочестере. Ее состояние ставило в тупик лучшие медицинские умы. Бетани Ронникс продолжала увядать и разлагаться, как тыква, забытая на крыльце после Хеллоуина, так и не занесенная в дом.

– Пожалуйста, – прошептала она. – Прекрати это. Я знаю, что это ты, Клэйтон… мама все знает…

Люк почувствовал, как улыбка расползается по лицу брата. Полоска зубов сверкнула в темноте. Должно быть, он выглядел в этот момент как какой-нибудь бесенок, злой ребенок из комикса, творящий небывалые злодейства; дьявол с личиком ангела.

Наверху их мать плакала. Грубые, надрывные рыдания рвались из ее груди.

– Ты ублюдок, – причитала она, – гнилой ублюдок, вот ты кто, Клэй…

Люк почувствовал, как в дымящемся вареве подсознания Клэйтона созревает… удовольствие. Самое невероятное удовольствие, превосходящее сексуальное по своей интенсивности.

Люк всегда знал, что Клэйтон – своего рода монстр. Теперь он понял, что брат осознал этот факт своего существа с рациональной, клинической объективностью. Он был совсем как тот герой рассказа Лавкрафта – Отщепенец, навечно оторванный от ближних своих. Но если Отщепенец был невыносимо уродлив на лицо, то у Клэя самое чудовищное скрывалось внутри.

Но их мать тоже была монстром, и гораздо худшим, чем Клэйтон. Она дала ему повод выпустить собственное внутреннее чудовище на волю. Проявиться. И его монстр оказался стальным, расчетливым, способным убить себе подобного с относительной легкостью.

Клэйтон прилег у подножия лестницы, слушая рыдания женщины, давшей ему жизнь. Женщины, чью жизнь он крал постепенно, пока та не исчезла, пока труп не захоронили в кедровом гробу на кладбище «Мемори Гарденс» на Маскатин-авеню, в Айова-Сити. Клэй улыбался. Его удовлетворение было более возвышенным, чем все, что он когда-либо чувствовал раньше… или, раз уж на то пошло, с тех пор.

* * *

Пальцы Люка со звонким чмоканьем выпростались из амброзии. Сознание вернулось, контакт с разумом Клэйтона прервался. Люка стошнило на пол – собственное мясо казалось ему неподъемной для костей ношей, а в горло будто забился медвежий мех.

Клэйтон оперся на генератор, ленно смежив веки. «Спящий агент», как шутила их мать. Люк все еще был потрясен откровением – не видением, не сном; это был правдивый рассказ о прошлом его брата, осколок, отколотый от гранита его памяти. Он убил их мать. Все было так просто. Клэй был умнее ее, и он заставил мать заплатить за все. За это преступление он не был наказан ни законом, ни самим собой. Совесть его не мучила. Клэй просто проявил одну из самых скверных граней своей натуры – возможно, самую искреннюю.

И Люк был благодарен ему за это. Клэйтон, несомненно, спас их обоих. Но конечно, как и большинство великих дел, свершенных его братом, это было сделано в собственных интересах – без тени тревоги за ближних своих.

– Я отрежу эту хрень, – шепнул Люк. – Может, мы все еще могли бы…

Шнур затрепыхался, будто уловив смысл сказанного. Люк понимал: сейчас брата удерживает на месте только огромное напряжение сил.

– Иди, Лукас, – сказал Клэйтон. – Поднимайся. Иди к тем, кого любишь… если они еще там. Пробуй двигаться дальше. Не веди счета попыткам. Идет?

Придаток дернулся, волоча за собой Клэйтона. Люк потянулся к нему… и остановился. Так хотел его брат. Что еще более важно, он это заслужил. Клэйтон принадлежал тому, что лежало по ту сторону этой дыры, больше, чем человечеству. Может, голоса из дыры это почувствовали – и призвали его к себе. Может, они нашли правильный подход к нему.

Клэйтон улыбнулся. Он продолжал улыбаться, когда придаток втягивался в отверстие. Улыбался, когда его культя и плечо были поглощены каверной. Улыбался, когда его череп уткнулся в неумолимую твердь стены «Триеста». Улыбался, когда позвоночник сломался с треском лопающейся куриной косточки; когда его пятки выбили нервную чечетку по полу. Его голова канула в дыру, и все остальное вскоре последовало за ней.

После этого воцарилась тишина. Забрав Клэйтона, дыра ничего не отдала взамен.

Возможно, она просто взяла все, что ей требовалось.

– Разрешишь мне уйти? – спросил Люк. – Я просто хочу снова увидеть Эбби.

Никто не ответил ему.

Люк повернулся к шлюзу «Челленджера». Он уже успел забыть, как аппарат выглядит внутри. Маховик кремальеры легко поддался его нажиму и провернулся; шлюз открылся без каких-либо капризов. Люк подтянулся обеими руками – и нырнул внутрь.