Зал координации на Мерикасе не был рассчитан на межвидовые переговоры. Это была комната на двенадцать человек с овальным столом, экраном во всю стену и системой вентиляции, которая гудела на низкой ноте. Олин попросил техников убрать половину стульев и поставить проектор для осколочнического визуального канала. Получилось неуклюже: проектор занял угол, кабели тянулись по полу, и Тован дважды споткнулся, пока расставлял планшеты.

Первая координационная сессия ансамбля. Три узла. Один присутствовал в реальном времени – платформа осколочников, сигнал через Луч-17, задержка одиннадцать минут в каждую сторону. Второй – через курьерский пакет: Тарро на Ольмо отправил свои позиции четыре месяца назад, обновление – два месяца назад. Третий – Каррак: Юна на связи через ретрансляционную цепочку, задержка семь часов.

Литорали наблюдали. Глубокий Голос прислал сообщение через осколочников: «Мы слушаем. Не ждите ответа в реальном времени. Ответ будет, когда будет». Олин принял это как данность.

Нери сидела справа от него, планшет на столе, карта разговора готова. Тован – слева, с двумя папками: одна для протокола, вторая для заметок. Он выглядел сосредоточенным и немного бледным. Двадцать восемь лет, и он сидит на первой координационной сессии структуры, которой не существовало месяц назад.

– Начинаем, – сказал Олин.

Проектор в углу мигнул. Визуальный канал осколочников был непривычным: не изображение, а паттерн – перетекающие цветные поля, которые складывались в значения. Гедо с Каррака прислал краткий словарь базовых паттернов. Олин выучил четыре: приветствие, согласие, несогласие, вопрос. Остальное требовало переводчика.

Паттерн на проекторе: приветствие. Потом текст на лингве, синтезированный голос, чуть механический.

– Я здесь. Мы слушаем. Начинайте.

Я и мы в одной фразе. Олин привык. Осколочники сбивались между единственным и множественным числом не по ошибке – у них не было фиксированной границы между этими понятиями.

– Первый пункт повестки, – сказал Олин. – Механизм завершения.

Тован поднял голову от папки. Нери перестала рисовать. Олин знал, что начинать с этого – странно. Обычно начинают с целей, с ресурсов, с распределения обязанностей. Он начинал с конца.

– Любой узел ансамбля может выйти в любой момент без объяснения причин, – сказал он. – Ансамбль может быть распущен единогласным решением всех узлов. Это не аварийный механизм. Это основа. Первый пункт протокола.

Одиннадцать минут ожидания. Олин не заполнял паузу. Он сидел и смотрел на экран, где медленно вращалась карта коридоров – сто тридцать семь точек, двадцать три из них мигали красным. Нери тихо делала пометки. Тован перечитывал позиции Тарро.

Проектор мигнул. Паттерн: вопрос. Потом текст.

– Единогласно. Это значит: один узел может заблокировать роспуск. Это не право на жизнь ансамбля. Это право на удержание.

Олин подумал. Формулировка была точной. Один узел мог сказать «нет», и ансамбль продолжал бы существовать, даже если двое других хотели выйти. Но каждый мог выйти по отдельности. Значит, один узел мог удерживать ансамбль номинально, даже если остальные ушли. Ансамбль из одного узла. Бессмыслица.

– Уточняю, – сказал Олин. – Если в ансамбле остаётся менее двух активных узлов, он считается завершённым автоматически. Единогласие для роспуска означает: все оставшиеся узлы должны согласиться, что структура прекращает существование формально. Выход отдельного узла не требует согласия остальных.

Одиннадцать минут.

Тован записывал. Нери подвинула к Олину планшет. На карте разговора она нарисовала схему: три круга, стрелки наружу от каждого – свободные, стрелка между всеми тремя к точке «роспуск» – только единогласно. Под схемой подпись: «Каждый может уйти. Никто не может убить».

– Это философия, – тихо сказала Нери. – Право на смерть – ключевое отличие от Сети.

Олин кивнул. Проектор мигнул.

– Согласие. Уточнение принято. Я заношу. Мы заносим.

Олин отметил: осколочники сказали «согласие» без обсуждения. Одиннадцать минут – это не время на консенсус роя. Это задержка сигнала. Решение было мгновенным. Они уже думали об этом.

– Позиция Ольмо по первому пункту, – сказал Тован, раскрывая папку. – Цитирую Тарро: «Право выхода без объяснений – обязательное условие. Мы вступаем, потому что хотим, не потому что вынуждены. Если это изменится, мы должны иметь возможность уйти. Подтверждаю без оговорок».

– Зафиксировано, – сказал Олин. – Каррак?

– Юнин ответ придёт через семь часов, – сказал Тован. – Но она передала предварительное согласие по всем пунктам, касающимся механизма завершения. Цитирую: «Если я не могу уйти, я не вхожу. Это просто».

Олин позволил себе полсекунды чего-то похожего на облегчение. Первый пункт закрыт. Единогласно, с тремя разными формулировками одного и того же. Осколочники – «заносим». Тарро – «без оговорок». Юна – «это просто». Три вида согласия, одна суть.

– Второй пункт, – сказал он. – Формат координации. Блок четыре, расшифрованная часть, даёт структуру протоколов совместимости. Я предлагаю использовать её как основу, с адаптацией под текущие условия.

Он вывел на экран схему протокола. Четыре уровня: обмен данными, согласование запросов, координация действий, совместные операции. Каждый уровень требовал большей синхронизации, чем предыдущий. Первые два уровня – Луч-17 мог обслуживать уже сейчас. Третий требовал человека или осколочника на каждом узле. Четвёртый – синхронизации в реальном времени, что при текущих задержках связи было невозможно для большинства операций.

– Мы можем работать на первом и втором уровнях, – сказал Олин. – Третий – по мере готовности. Четвёртый – только для узлов с прямой связью через коридор.

Одиннадцать минут.

Пока ждали, Нери сказала тихо:

– Ольмо на первом уровне. Задержка десять месяцев. К моменту, когда они получат обновление протокола, мы уже будем на втором.

– Знаю. Тарро это тоже знает. Он написал: «Я буду отставать. Это нормально. Не ждите меня, но не забывайте».

Нери записала цитату. Олин видел, как она подчеркнула «не забывайте».

Проектор мигнул. Длинный паттерн – Олин не успел распознать. Потом текст:

– Вопрос. Протоколы совместимости предполагают единый формат данных. Мой формат данных не совпадает с вашим. Наш формат данных не имеет аналога в лингве. Как согласовать?

Олин посмотрел на Нери. Она покачала головой: ответа в протоколе не было. Блок четыре описывал совместимость для видов с линейным мышлением и символьной коммуникацией. Осколочники мыслили иначе. Их данные были не текстом и не числами, а паттернами, которые существовали только в контексте всего роя. Перевод был возможен, но с потерями. Гедо мог переводить базовый синтаксис, но полный формат – нет.

– Предлагаю промежуточный протокол, – сказал Олин. – Для обмена между осколочниками и человеческими узлами: перевод через базовый синтаксис, с обязательной пометкой о потерях при переводе. Каждое сообщение маркируется коэффициентом точности. Если коэффициент ниже семидесяти процентов, сообщение отправляется обратно с запросом переформулировки.

Он придумал это сейчас. Не было времени думать до сессии, потому что до сессии этот вопрос не стоял. Протоколы Сети не предусматривали такого уровня несовместимости. Сеть решала проблему масштабом: если два вида не могли общаться напрямую, между ними вставали три-четыре посредника. Ансамбль из трёх узлов не мог себе этого позволить.

Одиннадцать минут.

– Согласие с оговоркой. Коэффициент точности – полезный инструмент. Оговорка: для некоторых наших сообщений точность перевода будет ниже тридцати процентов. Это не значит, что сообщение бессмысленно. Это значит, что оно не переводимо в ваш формат. Мы предлагаем: для таких сообщений вводить категорию «принято без перевода». Вы не поймёте содержание, но будете знать, что оно существует.

Нери написала на планшете крупно: «Это важно».

Олин перечитал текст осколочников. «Принято без перевода». Это означало: в ансамбле будет информация, которую часть узлов не сможет понять. Принципиально. Не из-за засекречивания, не из-за технических ограничений, а потому что мышление осколочников не укладывалось в человеческие категории. И они просили не игнорировать это, а зафиксировать.

– Принимаю, – сказал Олин. – Категория «принято без перевода» вносится в протокол. Тован, запиши.

Тован записал. Его рука была ровной, почерк чётким. Олин подумал, что через двадцать лет этот документ будут читать люди, которые не сидели в этой комнате, и они увидят строку «принято без перевода» и, возможно, не поймут, какой за ней стоит выбор.

– Третий пункт повестки, – сказал Олин. – Практическая задача. Коррекция резонанса.

Он вывел на экран данные по коридору Мессин—Каррак. Нестабильный, прогноз десять-пятнадцать лет до потери. Это был единственный прямой коридор между Мерикасом и Карраком, без него связь между двумя узлами ансамбля переходила на субсветовую, годы пути вместо секунд.

– Принцип коррекции подтверждён тремя источниками, – сказал Олин. – Необходимое оборудование: тридцать два процента может произвести Конструктор на Карраке. Остальное требует данных из блока четыре, который расшифрован на тридцать четыре процента. Коррекция требует синхронизации двух узлов: рассогласование более четырёхсот миллисекунд отменяет эффект.

Нери подняла руку.

– Четыреста миллисекунд. Это между двумя узлами, находящимися на разных концах коридора. Для Мессин—Каррак: это выполнимо, узлы на расстоянии прыжка. Для коридоров, где нет станций на обоих концах – нет.

– Верно. Поэтому Мессин—Каррак – первый кандидат. Не самый критичный, но первый по выполнимости.

Одиннадцать минут.

– Вопрос. Какой коридор первый?

Олин улыбнулся. Осколочники задали тот же вопрос, который задала Нери. Через одиннадцать минут задержки, не слыша её.

– Мессин—Каррак, – повторил он. – Десять-пятнадцать лет до потери. Время есть. Но подготовка займёт минимум три года: производство оборудования, расшифровка оставшейся части блока четыре, установка и калибровка на обоих концах коридора, обучение персонала синхронизации. Начинать надо сейчас.

– Это первая практическая задача ансамбля.

Олин помолчал.

– Да. Не политика. Инженерия. Конкретный коридор, конкретное оборудование, конкретные сроки. Если мы не сможем скоординировать три узла для одной инженерной задачи, ансамбль не работает. Если сможем – у нас есть метод, который можно повторить.

Одиннадцать минут.

Тован перелистывал позиции Тарро, искал, что координатор Ольмо написал по коррекции. Нашёл. Прочитал вслух:

– «По коррекции резонанса: у нас нет оборудования, нет специалистов, нет прямой связи с другими узлами. Мы можем предоставить вычислительные мощности для моделирования, если получим параметры задачи. Время отклика – десять месяцев. Это наш вклад. Он невелик. Но он есть».

Проектор мигнул.

– Согласие. Мессин—Каррак – первый. Мы можем предоставить данные о резонансных частотах коридоров в нашем секторе. У нас есть наблюдения. Двести лет наблюдений. Раньше не знали, кому их отдать.

Олин почувствовал что-то. Не облегчение. Не радость. Что-то вроде точности, когда разрозненные части совпадают не потому, что их подогнали, а потому, что они всегда были частями одного. Три узла, три ответа, три вида вклада: оборудование и производство, вычислительные мощности, данные наблюдений. Ни один не мог сделать это в одиночку.

– Зафиксировано, – сказал он. – Тован, протокол.

Тован писал. Нери рисовала на планшете новую линию карты разговора. Олин смотрел на экран, где мигали двадцать три красные точки. Двадцать три коридора, которые умирали. Сорок один, который умирал медленнее. Семьдесят три, которые пока держались. И один, Мессин—Каррак, который стал первой конкретной задачей структуры, существующей меньше месяца.

Сессия продолжалась ещё три часа. Они обсудили формат отчётности перед Спайкой – Мессен получит свои шестидесятидневные отчёты, сухие и аккуратные. Обсудили курьерское расписание для Ольмо – Тован предложил закрепить один корабль на постоянном маршруте, дорого, но необходимо. Обсудили роль Луча-17: информационный узел, маршрутизация, хранение. Не голосующий участник, а инфраструктура, через которую участники разговаривают.

Олин закрыл сессию в шесть вечера по бортовому времени Мерикаса. Проектор погас. Экран с картой коридоров остался.

– Тован.

– Да.

– Протокол координационной сессии номер один. Оформи. Список участников, повестка, решения. Отправь всем узлам через Луч.

– Сделаю к утру.

– Хорошо.

Нери собирала планшеты. Олин остался сидеть. Комната была пустой, гул вентиляции заполнял пространство. На столе лежала папка Тована с позициями Тарро, исписанная пометками. На экране мигали красные точки.

Это не победа, подумал Олин. Это первый день работы, за которым будет второй, и третий, и сотый. Протоколы, которые будут ломаться и переписываться. Задержки, которые будут делать каждое решение устаревшим к моменту, когда оно дойдёт до адресата. Коридоры, которые продолжат умирать, пока ансамбль учится координировать ответ.

Он встал, выключил экран и вышел из зала.