Юна сидела в рубке «Иглы» и смотрела на спектрограмму, которую Пина прислала двадцать минут назад. Следы термической обработки кремния в новом карьере, на поверхности Остова-14, в трёх километрах от базы. Температура обработки – от тысячи двухсот до тысячи пятисот градусов. Давность – от ста до двухсот лет. Кто-то работал здесь задолго до того, как Юна привела сюда свою команду. Работал системно: площадь обработанного участка – около шестисот квадратных метров. Не случайный старатель с горелкой. Производство.

Она закрыла спектрограмму. За бортом «Иглы» тянулась серая равнина Каррака, изрытая карьерами и следами горных работ. Остов-14 возвышался на горизонте – косая громада в сорок километров высотой, тёмная на фоне бледного неба. Мёртвая мегаструктура Сети, наполовину вросшая в поверхность планеты. Внизу, на пятьдесят пятом километре, Дол нашёл архив 0412. Сто двенадцать рабочих интерфейсов, одиннадцать терабайт скачанных данных, Шестой страж с циклом, который сократился с тридцати четырёх до восемнадцати минут. Кто-то перенастроил его. Кто-то работал на поверхности. Между этими фактами могла быть связь, а могла и не быть. У Юны не было времени выяснять. У неё было другое.

Гедо постучал по переборке.

– Норин на связи. Хочет личную встречу.

– Где?

– Предлагает свой корабль.

– Нет. Пусть приходит на базу.

– Он не согласится.

– Тогда нейтральная точка. «Игла» на грунте, полкилометра от его посадочной площадки. Оба выходим пешком. Если хочет разговаривать, пусть разговаривает на открытом воздухе.

Гедо помолчал. Подумал.

– На Карраке минус шестьдесят. Скафандры.

– Именно. Трудно давить на человека, когда вы оба в скафандрах и дышите из баллонов.

Он кивнул. Ушёл передавать.

Юна посмотрела на свои руки. Потрескавшаяся кожа, следы ворнской пыли под ногтями, мелкий ожог на правом указательном пальце – позавчера, при калибровке Конструктора. Руки человека, который работает с материалом. Она закрыла спектрограмму Пины и открыла другой файл: проект соглашения о нейтральном статусе Каррака.

Документ был на четырёх страницах. Она писала его неделю. Гедо проверял формулировки на осколочническом базовом синтаксисе, чтобы убедиться, что перевод не создаст двусмысленностей. Марка прочитала и сказала: «Годится, если ты сможешь это удержать». Ферро прочитал и сказал: «Мне всё равно, как это называется, если мой груз проходит без досмотра».

Условия были простые. Каррак – нейтральная территория. Конструктор под управлением Юны. Запросы на производство – через неё. Никакого исключительного доступа ни для одной стороны. Любое давление – публичное заявление о том, кто давит и зачем.

Просто на бумаге. Сложно в жизни.

Норин пришёл через два часа. Юна видела его через визор скафандра: невысокий, плотный, уверенная походка даже в тяжёлом снаряжении. Корабль Тихой Гавани стоял в двух километрах от базы, за грядой выработанной породы. Лёгкий фрегат, чистые линии, собственная разработка. Тихая Гавань отказалась от технологий Сети и построила свой флот с нуля. Юна уважала это. И не доверяла.

Они встретились на полпути. Равнина Каррака простиралась вокруг них, серая и пустая. Ветра не было. Небо было тёмным, с россыпью звёзд, и Остов-14 стоял на горизонте, как памятник чему-то, что никто не помнил.

– Юна Крец, – сказал Норин по общему каналу. Голос через скафандровую связь звучал плоско, без оттенков.

– Норин. Без фамилии, как всегда?

– Без фамилии. Это традиция Гавани.

– Хорошо. О чём разговор?

– Об ансамбле.

Он не стал ходить вокруг. Юна оценила это.

– Тихая Гавань обеспокоена составом участников, – сказал он. – Конкретно: платформой осколочников.

– Обеспокоена чем именно?

– Роевой вид. Коллективный разум без персональной ответственности. Нет юридического субъекта в привычном понимании. Нет гарантий выполнения обязательств. Как вы собираетесь координировать протоколы с сущностью, которая не различает «я» и «мы»?

Юна повернулась к нему. Через визоры скафандров они видели только лица друг друга, подсвеченные индикаторами.

– Они различают, – сказала она. – Не так, как мы. Но различают. Гедо работал с ними. Базовый синтаксис позволяет формулировать обязательства.

– Базовый синтаксис – это грамматика. Не право. Не ответственность.

– Право – это то, о чём договорились. Мы договоримся.

Норин помолчал. Юна слышала его дыхание в канале связи. Ровное, контролируемое.

– Тихая Гавань предлагает альтернативу, – сказал он. – Ансамбль из двух человеческих узлов и одного литоральского. Литорали – понятный партнёр. Протоколы совместимы. Осколочники – риск.

– Литорали – наблюдатели. Они не входят в ансамбль.

– Они могли бы войти, если бы вы предложили им место осколочников.

– Нет.

– Это не просьба, Юна. Это условие.

Вот оно. Переход от предложений к требованиям. Юна ждала его и всё равно почувствовала, как напряглись плечи. Ей пришлось сознательно расслабить руки.

– Условие чего? – спросила она.

– Сотрудничества. Тихая Гавань контролирует три коридора в вашем секторе. Мы можем быть полезным соседом. Или сложным.

– Вы мне угрожаете? На моей территории? В скафандре?

– Я описываю реальность.

Юна сделала четыре шага в сторону. Не от Норина, а просто в сторону, чтобы Остов-14 оказался за его спиной. Тёмная громада сорок километров высотой. Мёртвая, но полная вещей, которые нужны всем.

– Норин, – сказала она. – Я геолог. Я двенадцать лет ковыряю породу, чтобы вытащить из неё что-то полезное. Я знаю, как выглядит давление. Горное давление, когда порода трескается и хоронит людей. И знаю, как оно работает: всегда в одну сторону. Вниз.

Она повернулась к нему.

– Каррак – нейтральная территория. Это значит: я не исключаю партнёров по внешнему давлению. Ни осколочников, ни людей, ни литоралей, ни кого угодно. Если вы настаиваете на условиях, я публично объявлю, что Тихая Гавань оказывает давление на нейтральную производственную базу с целью исключить один из видов-участников ансамбля. Объявлю через хранительскую сеть, через Луч-17, через каждый канал, до которого дотянусь.

– Это эскалация.

– Это прозрачность. Тихая Гавань ценит изоляцию. Огласка – худшее, что может с вами случиться. Хуже осколочников в ансамбле, хуже потери трёх коридоров, хуже всего. Потому что огласка – это внимание. А внимание – это вопросы. Сколько кораблей у Гавани? Какие технологии? Что за «собственные разработки»? Вы не хотите, чтобы их задавали.

Норин молчал. Юна считала секунды. Двенадцать. Пятнадцать. Двадцать.

– Каррак остаётся нейтральным, – сказал он наконец.

– Да.

– Осколочники остаются в ансамбле.

– Да.

– Тихая Гавань отмечает свою позицию.

– Отмечайте. Позиция – это не давление. Я умею отличать.

Норин повернулся и пошёл к своему кораблю. Юна стояла на равнине Каррака и смотрела ему вслед, пока его фигура не стала маленькой и тёмной на фоне серой породы. Потом она повернулась к Остову. Сорок километров камня, металла и того, что Сеть оставила внутри. Конструктор на двадцатом уровне, архив на пятьдесят пятом, и следы чьей-то работы на поверхности.

Нейтральность, подумала она. Это не позиция между сторонами. Это позиция, которую надо защищать. Каждый день.

Она включила канал базы.

– Гедо.

– Слушаю.

– Норин ушёл. Передай Марке и Ферро: статус подтверждён. Партнёрство в силе. Первый координационный запрос от осколочников придёт в ближайшие дни. Будь готов к переводу.

– Понял. Юна?

– Да?

– Пина просит тебя спуститься в новый карьер. У неё ещё кое-что.

Юна посмотрела на часы в визоре. Баллона хватит на четыре часа. Карьер в двадцати минутах ходьбы. Конструктор требует калибровки к вечеру. Координационный запрос от осколочников – когда угодно.

– Иду, – сказала она.

Она пошла к базе, и Остов-14 стоял за её спиной, огромный и молчаливый, и ворнская пыль Каррака скрипела под подошвами скафандра.

Пина ждала у входа в новый карьер. Невысокая, плотная, красные глаза от ворнской пыли. Она держала образец в вакуумном контейнере и протянула его Юне без слов.

Юна взяла. Через прозрачную стенку контейнера виднелся кусок породы с гладкой, почти полированной поверхностью. На поверхности были борозды, параллельные, равноудалённые.

– Инструментальная обработка, – сказала Пина. – Не ручная. Станок или что-то вроде. Точность до сотой миллиметра.

– Возраст?

– Сто пятьдесят, плюс-минус тридцать. Тот же период, что и термические следы. Кто бы здесь ни работал, у него было оборудование и время.

Юна повертела контейнер.

– Масштаб?

– Я прошла карьер до конца. Шестьсот метров. Следы обработки на всём протяжении. Это не разведка, Юна. Это была добыча. Промышленная. Кто-то сто пятьдесят лет назад добывал здесь материал из Остова систематически. И ушёл.

– Или не ушёл.

Пина посмотрела на неё.

– Следов присутствия в последние пятьдесят лет нет. Я проверила.

– Проверь ещё раз. Глубже.

Пина кивнула. Забрала контейнер и ушла обратно в карьер.

Юна осталась стоять у входа. Ветра по-прежнему не было. Тишина Каррака была абсолютной, такая, которая звенит в ушах, если к ней прислушаться. Кто-то работал здесь полтора века назад. С оборудованием, со станками, с промышленным масштабом. Это не вписывалось в историю Каррака, как Юна её знала. Каррак был заброшен после Обрыва. Первые старатели появились восемьдесят лет назад. До них – никого.

Или так считалось.

Она развернулась к базе. Конструктор ждал калибровки. Ансамбль ждал ответа. Всё остальное было вопросами, на которые пока не было времени.