Боковой коридор к 7714 изменился снова.

Рен почувствовал это за секунду до входа: приборы показали смещение 2.4 градуса, на полтора больше, чем на пути туда. Толчок при входе был другим. Не горизонтальная тяга, к которой он привык за предыдущий проход. Комбинация: тяга вбок и вниз одновременно, с вращательным компонентом, которого раньше не было.

«Зарница» прошла. Рен вывел корабль из коридора с отклонением в четырнадцать метров от расчётной точки выхода. Для грузового транспорта это много. Для слепого коридора класса три – приемлемо.

– Торн, статус, – сказал он, не убирая рук с управления.

– Корпус – норма. Двигатели – норма. Навигационный массив – норма. Мы целы, капитан.

– «Гранит», вас слышу. Статус?

Голос Тессеры в динамике, чуть искажённый помехами после прыжка:

– «Гранит» прошёл. Задержка одиннадцать секунд. Крен девять градусов. Маневровый двигатель левого борта не отвечает.

Рен закрыл глаза на секунду. Одиннадцать секунд задержки, девять градусов крена. На пути туда было восемь и шесть. Коридор деградировал за те тридцать часов, что они провели на станции.

– Маневровый – полностью?

– Контроллер вектора тяги. Двигатель физически цел, контроллер сбоит. Аварийный протокол держит, но вектор фиксирован, коррекция невозможна. Мы можем лететь прямо. Маневрировать – ограниченно.

– Понял. Идём к Узлу-7. Там разберёмся.

Субсветовой участок между боковым коридором и Узлом-7 занял шестнадцать часов. «Зарница» шла впереди, «Гранит» – за кормой, чуть ниже. Рен видел корвет на экране: компактный, угловатый, с тёмным пятном на левом борту, где маневровый двигатель не светился штатным синим. Тессера вела корабль ровно, без лишних коррекций, экономя рабочие двигатели.

Рен не спал. Он сидел в рубке, пил воду из фляги и думал.

Данные на борту: блоки 2 и 3 на основном носителе, копия в скрытом разделе Зига. Сто четыре терабайта. Документация по коридорам и реестр двух тысяч видов. Станция 7714 за их спиной доживала последние часы: энергоресурс 0.3%, протокол ликвидации запущен автоматически после завершения передачи. Когда они вышли из стыковочного шлюза, маяки ещё горели. Через несколько часов, может дней, они погаснут, и станция, которая ждала шестьсот двенадцать лет, перестанет существовать.

Рен не мог перестать думать об этом. О точности: 0.3% запаса на шестьсот лет. О голосе без интонаций, который сказал: «Вы – последние получатели.» О двенадцати терминалах для двенадцати разных способов думать.

Веда вошла в рубку, села в штурманское кресло, молча протянула ему сухой паёк. Он взял, откусил. Безвкусно.

– Зиг закончил копирование, – сказала она негромко. – Скрытый раздел: 104.2 терабайта. Полная копия блоков 2 и 3.

Рен кивнул.

– Рен. Что ты будешь с ней делать?

– Пока не знаю.

– Мессен найдёт.

– Может быть. Может, нет.

Веда помолчала. За обзорным экраном – звёзды, неподвижные, безразличные. «Гранит» мерцал ходовыми огнями за кормой.

– Тессера написала «штатно» в журнале, – сказала Веда. – Она тебя прикрыла.

– Она выполнила протокол. Протокол не требует глубокой диагностики.

– Рен. Она тебя прикрыла. Назови это как хочешь.

Он не ответил. Веда была права, и он знал, что Веда знала, что он знал. Семь лет вместе, двенадцать человек экипажа, и каждый из двенадцати остался, когда узнал о плане.

На Узле-7 они провели четырнадцать часов.

Узел-7 был не станцией, а обломком станции: три стыковочных причала из бывших двадцати, аварийный генератор, запас воды. Обитаемого объёма хватало на два корабля. «Зарница» встала на первый причал, «Гранит» – на третий. Между ними – ферма, по которой Торн протянул кабели через двадцать минут после стыковки.

Рен наблюдал из шлюза, как бортинженер работает. Торн в скафандре, большой, неуклюжий на вид, но руки двигались точно. Он подключился к диагностическому порту «Гранита», прогнал тесты, нашёл сбой.

– Контроллер жив, – доложил он по связи. Голос глухой через шлем. – Прошивка повреждена. Прыжок дал импульс, который выбил калибровку. Могу перепрошить аварийным протоколом. Вектор будет ограничен: восемьдесят процентов диапазона вместо ста. Для прыжков хватит. Для боя – нет.

– Нам не нужен бой, – сказала Тессера. Она стояла в шлюзе «Гранита», напротив Рена, через двадцать метров фермы. – Делайте.

Торн работал шесть часов. Рен сидел в шлюзе «Зарницы» и смотрел, как его бортинженер ремонтирует чужой военный корабль, используя инструменты грузового транспорта и аварийный протокол, который, строго говоря, не предназначен для корветов. Торн не жаловался. Торн вообще редко говорил: он делал.

Когда ремонт был закончен и Торн вернулся на борт, Тессера перешла по ферме на «Зарницу». Рен ждал её в коридоре у шлюза.

Она остановилась в двух шагах. Без планшета, без журнала. Руки свободны.

– Капитан Галвас. Спасибо вашему инженеру.

– Торн знает своё дело.

– Да. – Она помолчала. – Мы через несколько часов войдём в коридор к Узлу-3, потом к Мерикасу. По прибытии я подам рапорт.

– Знаю.

– В рапорте будет: экспедиция выполнена, блоки 2 и 3 получены, станция 7714 завершила цикл работы. Нарушение протокола: передача координат бокового коридора капитану экспедиционного судна без санкции командования. Квалификация: оперативное решение в интересах задачи.

Рен слушал.

– Скрытый раздел не будет упомянут, – продолжила она. – Стандартная проверка носителей проведена, результат штатный. Это правда. Стандартная проверка не выявила отклонений. Я не проводила глубокую диагностику. Мне не поручали проводить глубокую диагностику.

– Тессера.

– Что?

– Зачем ты мне это говоришь?

Она посмотрела на него. В тусклом свете коридора её лицо казалось старше тридцати пяти: тени под глазами, напряжённая линия челюсти.

– Потому что после прибытия мы будем по разные стороны. Я подам рапорт Мессену. Вы пойдёте делать то, что собираетесь делать с данными. Мы не будем разговаривать без протокола. Я хочу, чтобы вы знали: я видела станцию. Я видела двенадцать терминалов, и бассейн, и нити. Я видела, как система считала энергию с точностью до 0.3% на шестьсот лет. Я слышала, как Зиг сказал про две тысячи видов, и я видела запись вида 0412: 47 гигабайт, категория ключевой.

– И?

– И я военный. Я выполняю приказы. Но я видела то, что видела. Это не уходит.

Рен кивнул. Медленно, один раз.

– Спасибо, – сказал он.

Она повернулась и пошла обратно к шлюзу. На полпути остановилась, не оборачиваясь.

– Капитан Галвас. Что вы будете делать, когда вернётесь?

– Правду.

– Этого мало.

– Знаю. Но с этого начинается.

Она кивнула, не оборачиваясь, и ушла.

Прыжок через Узел-3 прошёл чисто. Коридор класса один – стабильный, ухоженный, смещение 0.2 градуса. «Зарница» вышла в расчётной точке, «Гранит» – в двух секундах за ней. Маневровый работал в пределах аварийного протокола: восемьдесят процентов диапазона, как обещал Торн.

Мерикас появился на экранах через шесть часов субсветового хода. Станция-порт, два кольца, шестнадцать причалов, огни. Дом, если это слово применимо к орбитальной конструкции, на которой Рен бывал четыре-пять раз в год между рейсами.

Веда запросила причал. Диспетчер Мерикаса ответил стандартно: причал семь, подход с кормы, скорость стыковки не более двух метров в секунду.

– Дома, – сказала Веда.

Рен смотрел на экран. Мерикас, огни, корабли у причалов. Среди них – три курьерских, которых не было, когда они уходили. Новые. Или прибывшие из других систем. Жизнь продолжалась, пока они летали к станции, которая ждала шестьсот лет и умерла, отдав свою память.

– Торн, – сказал Рен. – Скрытый раздел.

– Цел, капитан. 104.2 терабайта. Не индексирован, не отображается.

– Хорошо.

Он положил руки на пульт управления. Стыковка через двадцать минут. Потом причал, потом рапорт, потом Мессен. Потом – всё остальное.

«Зарница» шла к Мерикасу, и Рен вёл её сам, без автопилота, руками, чувствуя каждую вибрацию корпуса через пульт. Грузовой транспорт, 80 метров, пятнадцать лет в строю. Его корабль. Его люди. Его данные.

Причал семь открыл створки.

Дара – школьному совету Дельги. Дата: 47-й день четвёртого цикла.

Довожу до сведения совета результаты квартальной диагностики Столпа.

Четвёртый контур: напряжение упало до 71% от нормы. Скорость деградации увеличилась. По моим расчётам, четвёртый контур полностью откажет через 2–3 года, после чего основной контур проработает ещё 2 года. Суммарный срок до критического отказа Столпа: 4–5 лет.

Мне нужен конвертер класса 7. Я написала в секретариат Спайки (без ответа), в хранительскую сеть (два отклика, оба сочувственные, без практической помощи), и лично Олину Саю, координатору проекта, о котором я знаю только по хранительской сети.

Совету следует начать подготовку к возможному отказу Столпа. Это означает: план эвакуации нижних уровней, перераспределение энергии, переход на резервное отопление. Я готова представить детальный план в течение двух недель.

Дара, Хранительница.