Письмо Гроссмана матери Екатерине Савельевне 9 мая [1928, Ташкент]
Дорогая мамочка, сижу еще в Ташкенте. Завтра утром выезжаем. С отъездом вышла маленькая ерунда: нам изменили место поездки – думал ехать куда-нибудь подальше, а нам в самом Ташкенте изменили место и дали пригородный район – 30 минут езды от Ташкента. Я знаю, что ты будешь этим довольна, а я, наоборот, не доволен.
Работа наша будет заключаться в ряде обследований крестьянских хозяйств, кооперативов и пр. Город очень интересен, красив, совершенно нов для меня, масса красок, цветов, яркое небо, жаркое солнце.
Выпиваю в день 10–15 стаканов сельтерской, жару переношу легко, уже загорел; с питаньем все обстоит благополучно. Кончаю письмо – когда слишком много впечатлений, то писать нельзя, так что не сердись за коротенькие письма.
Будь здорова, крепко целую, Вася.
Привет тете и дяде.
Через пару дней напишу и сообщу свой адрес, т. к. сегодня еще не знаю, где будет наша квартира.
Письмо Гроссмана матери Екатерине Савельевне 20 февраля [1929, Москва]
Дорогая мамочка, что у тебя хорошего, больше недели, как нет от тебя письма. Как здоровье твое, что наши больные поделывают? У меня ничего нового, занимаюсь, абсолютного никого не вижу, абсолютно нигде не бываю. Целый [день сижу в лабо]ратории и по вечерам занимаюсь зубрежкой – тоскливое это дело. Если буду так продолжать, то к 1 июня выполню 98 из 100 % университетской программы. А продолжать я так буду. Я хочу нарочно оставить на осень 1–2 зачета, чтобы иметь возможность «осмотреться», иначе если выполню к лету всю программу, то сразу же с сентября нужно будет пойти в армию. Год послужить для меня вещь не страшная, наоборот, я бы охотно и с удовольствием это проделал бы, только не с этой осени. Ей-богу, я уже не в силах жить все время порознь с Галей. Это какое-то издевательство, выматывает буквально все внутренности. Две недели вместе, четыре месяца порознь, и так уже с прошлого Рождества. Думаю, что если с осени мы опять расстанемся на год, то это уж совсем не по силам. Поэтому хочу осенью взять работу на военно-хим〈ическом〉 заводе, работников завода освобождают от военной службы (строевой). Думаю, что это удастся, мы теперь в большой моде, и военное ведомство нами очень интересуется[1049]. Ну ладно, этот разговор будет после – осенью.
Пока же дело идет о том, чтобы освободиться от всех лабораторий и сдать главные экзамены: их у меня три – технич〈еская〉 химия, коллоид〈ная〉 химия, физич〈еская〉 химия. Если сделаю это, то останется мелочь вроде кристаллографии, которая в счет не идет.
Мамочка, наконец-то сбылись твои опасения насчет краж (радуйся), – у меня вытащили в столовке кошелек с 15 рублями – сей факт пробил довольно большую брешь в моих финансах. Лит〈ературными〉 делами я не занимаюсь, доживу до июня как-нибудь, а в июне возьму практику на каком-нибудь московском заводе. Платят на практике мало – рублей 70–80, но тогда я займусь на свободе литературой и подработаю еще несколько червонцев. Было письмо от Шуры, он теперь, собачий сын, в Африке (Алжире), недели через 3 вернется. Что сказать тебе о своих настроениях? Пожалуй, основное – это то, что скучаю я по Гале, настолько скучаю, что иногда у меня рождается мысль вызвать ее в Москву, не дожидаясь окончания занятий; судя по ее письмам, она тоже не очень бы упиралась и приехала бы. Но надо терпеть, ведь это бы ей разбило всю жизнь; как-нибудь дотерпим до мая. Ты знаешь, мамочка, я никого не вижу теперь и не испытываю от этого ничего, кроме удовольствия, раздражают меня люди своей глупостью, ограниченностью, эгоизмом. А так вот, как теперь, хорошо – не вижу никого, и баста. Ну ладно, буду кончать. Крепко целую тебя, пиши почаще, твой Вася.
Кланяйся тете и дяде. Уехала ли Катя в Киев? У нас была уж совсем приличная погода, а сегодня вдруг мороз собачий опять – правда, не такой, как в те дни.
20 февраля
Письмо Гроссмана Ольге Семеновне Роданевич 12 февраля 1927, [Москва]
Ольга Семеновна, не прошло и двух часов, как я получил Вашу открытку, и книга была куплена, надеюсь, Вы оцените эту мою расторопность.
Живу я понемногу, не так чтоб очень, но и не так, чтобы не очень.
Когда поеду в Сталино? Неизвестно. Может быть, на Пасху, а может быть, на Пасху не поеду. На все, как известно, воля Божья.
В Москве после Вашего отъезда ничего нового не произошло. Не ндравится мне здесь[1050], вот кончу университет и уеду из этого Вавилона.
Передайте батькови, шоб мени напысав, бо я от него не маю писем уже пивтора мисяця.
За сим приймите уверенья в совершенном к Вам почтении и пр.
В. Гросман.
12. II.27 г.
Письмо Гроссмана Ольге Семеновне Роданевич с припиской отцу 11 июня 1933, [Москва]
Дорогая Ольга Семеновна, был очень рад Вашему хорошему письму. Оно пришло как раз в такой одинокий и мрачный день, что я как-то особенно остро ему обрадовался. Не ответил же сразу по той простой причине, что сутки имеют 24 часа, из которых 6 я посвящаю сну, а остальные работе (еда и пр. засчитываются как творческая работа).
Сегодня же выпал день, состоящий из 26 часов, и 2 часа я могу писать письма. Но хватит ломать перед вами фасон, поговорим просто.
Из Вашего письма я понял одно, что хотя и «в Сибири живут люди», но завидовать им не следует, и что, если у них есть возможность там не жить, это следует сделать. Обстановка нехорошая, работа не удовлетворяет, люди иховские – спрашивается, где резоны, чтобы продолжать эту жизнь. Их нет. А раз так, то вы должны взять твердый курс на то, чтобы уехать оттуда. Вы пишете о Днепропетровске. По-моему, за эту возможность следует ухватиться. Это большой, хороший город – Киев, Харьков, Москва, Криница, черт возьми, не так далеко от него. Работа интереснее, вероятно, чем в Сталине и тем более чем в Новосибирске. Мой вам совет, дорогие мои, держите курс на юг.
И «Казюню, я це бардзо прошам»[1051], не пускайтесь, родные, на периферические авантюры – эта «арктическая экзотика» обычно оканчивается беспросветной прозой.
«Культурные люди должны работать в культурной среде» – этот лозунг должен быть написан на вашем семейном знамени.
Ну, перехожу к московским новостям. Дней пять тому назад Надя была выслана в Астрахань. Сегодня получилась от нее телеграмма, что доехала благополучно. Выслана она на два года[1052]. Исключена из партии. В чем дело, я не знаю, когда получу от нее письмо, напишу и вам. Главное, что она здорова.
Я сегодня уезжаю на несколько дней в командировку в Киев, заеду и в Бердичев. Числа 19-го буду в Москве, а числа 22-го выеду на неделю в Ленинград.
Батькос, дорогой мой, я не получил ответа на два моих письма. А ты метал на меня громы, что я неаккуратный корреспондент. Если можешь, вышли мне номер журнала, в котором напечатана статья по «СО». Во-первых, приятно, во-вторых, я хочу получить за нее деньги (это еще более приятно). Возможно, что мне удастся в ближайшие 2–3 месяца уйти с фабрики и перейти на литработу. Книгу я свою уже почти закончил и начал переговоры с издательством[1053]. Пишите мне, дорогие мои, о планах, о здоровье, обо всем чисто. Как там Лариса? Я не шутя начинаю ей интересоваться, этим восьмым чудом мира.
Итак, жду, целую вас крепко,
Вася.
[Без даты]
Получил ли письмо, где я Галино послала тебе?[1054]
Доверенность от Гроссмана на имя отца 16 февраля 1943
Доверяю отцу моему Семену Осиповичу Гроссману произвести перерегистрацию карточки в Литфонде.
16 февр. 43 г. Вас. Гроссман.
Письмо Гроссмана Женни Генриховне Генрихсон 5 октября [1942]
5 октября
Здравствуйте, Женни Генриховна, я сегодня приехал от Ольги Михайловны. Вы уже знаете о большом нашем несчастье – смерти Миши. Женни Генриховна, вот и нашу семью посетила беда. Напишите мне по моему новому адресу: 28-я полевая почта, 1-я часть, В. С. Гроссману. (Должность мою в адресе не указывайте.) Есть ли известия от папы – где он сейчас, не знаю, куда писать ему. Будьте здоровы.
Целую Вас. В. Гроссман.
Возможно, приеду в Москву через один-полтора [месяца].
Письмо Гроссмана Женни Генриховне Генрихсон [11 ноября 1942 [1055], Центральный фронт]
Дорогая Женни Генриховна, получил Ваше письмо и те письма, что переслали. Спасибо большое, это первые вести, дошедшие до меня. Посылайте и дальше письма.
Дорогая Женни Генриховна, я здесь сижу без копейки и поэтому не могу Вам послать денег. Обратитесь от моего имени к Кугелю, попросите у него 500 руб. Его служебный телефон В 1-90-73, добав〈очный〉 22. О долгах не беспокойтесь, я по приезде в Москву верну всем. Привет Марье Михайловне, есть ли известия от Вероники и Жени.
Женни Генрих〈овна〉, сердечный привет. В〈асилий〉 Гроссман.
Письмо Кати Гроссман дедушке Семену Осиповичу [1945–1947, Львов]
Дорогой дедушка!
Мама мне сказала, что от тебя получилось письмо, где ты спрашиваешь об моем здоровьи. Я очень тронута твоим вниманием. Я себя чувствую лучше, но в школу ходить не буду, потому что врачи не разрешают. Без школы мне очень скучно, но я часто встречаюсь с нашими девочками, и они рассказывают мне все школьные новости, так что я в курсе событий. Я сейчас много читаю: прочла рассказы Грина, Джека Лондона, «Разгром» Фадеева и многие другие книги. Дедушка, напиши, пожалуйста, видел ли ты в театре «Народ бессмертен», и если видел, то напиши, как он прошел. Я была очень довольна, когда узнала, что эта вещь идет в театре. Дедушка, пиши мне, пожалуйста, и вышли свой адрес, так как я его не знаю, и приходится пересылать через папу. Целую тебя крепко. Привет всем.
Катя.
Письмо Семена Липкина Лие Ерусалимчик 24 июля 1950, [Москва]
Государственное издательство Молдавской ССР
Лие Степановне Ерусалимчик[1056]
от С. И. Липкина
Дорогая Лия!
Пользуюсь случаем, чтобы передать Вам сердечный привет.
Случай же этот вот какой. Семен Осипович Гроссман, отец Василия Гроссмана, едет на родину, которую не видел столько лет, сколько лет Вашей старшей сестре (если она у Вас имеется). Родина эта – город Рени. На пути в Рени Семен Осипович остановится в Кишиневе, в котором он был в последний раз примерно тогда, когда Вашей старшей сестре (если она у вас имеется) купили первые кубики.
Исходя из вышеизложенного, я очень Вас прошу помочь Семену Осиповичу советом, информацией – всей своей кишиневской эрудицией.
Е. Н. Буков[1057] написал по этому поводу распоряжение своему помощнику.
Нежно жму Вашу руку,
[подпись]
24. VI.50
Письмо Ольги Губер Екатерине Заболоцкой [2 июля 1957] [1058]
Екатерина Васильевна!
Тяжелое состояние здоровья Василия Семеновича обязывает меня написать Вам это письмо.
Болезнь его – результат тяжелой жизни с Вами.
Вы не рассчитали, как видно, своих душевных возможностей, приняли свою истерию за любовь и несколько лет преследовали Василия Семеновича этой любовью, но когда Вы «обволокли» его – ничего не смогли дать ему, кроме этой же истерии.
Я не видела Василия Семеновича месяц и была потрясена его видом и тяжелым душевным и физическим состоянием.
Если у Вас есть сердце – оставьте его в покое, т. к., если этот ужас будет продолжаться дальше, Василий Семенович умрет и виноваты в этом будете Вы.
О. М.
P. S. Счастья в жизни ни Вам, ни В. С., если вы будете вместе, не будет – слишком много зла и горя причинили Вы близким Вам людям. Если же Вы вернетесь к мужу, надеюсь, что В. С. сможет Вас забыть.
О. М.