224

20 сентября [1945, морской курорт]

20. IX

Дорогой мой, думаю, что первое письмо ты получил. «Оказия» обещала опустить его в п〈очтовый〉 я〈щик〉 в Москве – так оно вернее и быстрее, конечно, если m-mе «оказия» не носит его д〈о〉 с〈их〉 п〈ор〉 в сумочке.

Писал тебе под впечатлением ярких и солнечных дней, но затем небо заволокло по-московски, стало холодно и шли дожди; впрочем, вчера был снова солнечный день, сегодня, возможно, будет ясный день. На шестой день почувствовал, что отдохнул настолько, что могу быстро стать в 5 ¹/₂ утра в очередь за хлебом, а затем пойти на «Сакко и Ванцетти», прошло еще два дня, я почувствовал монотонность повторяющихся однообразных дней. Не подумай, что собираюсь раньше времени бежать в Москву. Но у меня другое: очевидно, людям, прожившим долгую жизнь, не следует пользоваться продолжительным отдыхом. Я имею в виду себя, на совести к〈ото〉рого в прошлом имеются поступки, граничившие с проступками. Когда-то мама мне сказала, что иной раз воспоминания – это не корректурный лист, а нож гильотины. Вот сейчас я особенно сильно чувствую правдивость этого выражения.

Кроме тебя, у меня, ты знаешь, никого нет, с кем бы я мог говорить, что называется, «на духу», и вот скажу тебе, что если можно говорить о греховности, то у меня в отношении мамы великий грех. Это я осознал еще до войны, и она постаралась ответить мне шуточным письмом, когда я писал ей, простит ли она мне все зло, что я учинил против нее, и согласится ли она жить со мной вместе, к〈а〉к со своим старым другом, если я добьюсь этой возможности. Теперь, сейчас я понял, что не т〈а〉к мне надо было поступить – я должен был поехать к ней и вымолить у нее для себя прощение за все содеянное. Мне нужно было при приближении того страшного времени, когда она осталась совершенно одна, сделать все, чтобы быть с ней вместе и погибнуть вместе с ней. Дорогой мой, к〈а〉к мне тяжко и горько сейчас – просыпаюсь ли ночью, стою ли я на берегу и гляжу на взбудораженное море – меня мысль о маме не оставляет ни на одну минуту. Порой мне хочется плакать обильными слезами, и никогда я не чувствовал т〈а〉к сильно ее утрату, к〈а〉к сейчас.

За всю жизнь я раза 2 собирался рассказать тебе все, чтобы ты знал, к〈а〉к все произошло, но мой рассказ всегда прерывался, и я не доходил до момента, когда вопрос касался моего к ней отношения и произошел разрыв между нами. Сейчас ты, если прочтешь мое письмо, быть может, спросишь – если у меня появилось «раскаяние», то к〈а〉к я предполагал поступить в отношении Ольги Семеновны?

Знаешь, у меня такое чувство, что я для нее не очень много значу. Возьми хотя бы последние 4 года, годы войны.

За все это время я в общем получил от нее около 10–15 коротеньких писем и открыток, и каждое из них начинается излияниями, что она тоскует, что у нее потребность говорить со мной, она обеспокоена о моей жизни, судьбе, а затем, в дальнейшем воспоминания о каких-то мелочах, попреки, что я не ценю ее родных и пр. Ольга очень правдивый человек, но первую часть всех своих писем она пишет по трафарету, словно это списано с какого-то письмовника, напечатанного для общего употребления. Знаю, что она всегда помешана на заботах о своих близких и ради них она ни перед чем не остановится. Моя судьба или жизнь ее тревожит, но это звучит, к〈а〉к колокольчик однозвучный, и если нужно будет для устройства жизни Фомы и Саши переехать в Жм〈еринку〉, то она это сделает легко, приурочив мою жизнь и интересы тому, главному. Вот почему, проживши много лет вместе, я за все последние 4 года не испытываю (да и она, очевидно, также) тоски по ней, желания быть вместе, и все сводится к одному – к〈а〉к сложится, т〈а〉к и будет. А последнее время я все больше укрепляюсь в том, что основным у нее будет та же Лариса, девочка Гали, сын покойного брата ее и пр〈очие〉, и это меня пугает в том смысле, что моя жизнь будет сведена к жизни на краю чужого гнезда…

Ты меня прости за то, что, отдыхая в прекрасном месте, я навожу на тебя тоску своими письмами, да и время я, вероятно, отнимаю ими у тебя.

Решил я, если моя сослуживица уедет, оставив мне свою комнату, обязательно занять ее – мне невмоготу будет в дальнейшем жить у М〈арии〉 Мих〈айловны〉.

Больше я писать тебе не буду, т. к. съезжаю все на минорные темы.

Будь здоров, очень по тебе соскучился и бесконечно рад буду, когда двинусь обратно, т. к. это значит, что скоро увижу тебя. Целую крепко, твой.