Окончив университет, Гроссман отправляется работать в Донбасс.
В одной из своих автобиографий, написанной в 1952 году, он сообщает: «В 1929 году по окончании университета я поехал в Донбасс и поступил на работу в Макеевский научно-исследовательский институт по безопасности горных работ, заведовал газово-аналитической лабораторией на шахте „Смолянка-11“. В Донбассе я работал, помимо Макеевского института, в Донецком областном институте патологии и гигиены труда – химиком, научным сотрудником, а затем ассистентом кафедры химии в Сталинском медицинском институте (гор. Сталино)»[111].
8 июля 1931, [Москва]
Дорогой батько, приехал вчера в Москву. Остановился у Нади. У нее прекрасных три комнаты, в саду, в полутора минутах ходьбы от трамвая[112]. Благодушествую.
Перспектив работы в Москве сколько хочешь. Но сразу же во весь рост встает вопрос – отпустят ли с Донбасса? Москва мне очень нравится – москвичи нет. Смотрю на них суровыми глазами Донбасса. Посижу здесь еще недельку и катану на Киев – Бефдичев [sic! – Ю. В., А. К.], Псыщи.
Как-то ты там, работаешь? Что с окислами азота?
Между прочим, можно мне здесь устроиться ассистентом в Горном институте[113].
Эх!
Все ребята мои здесь, за исключением Лободы – этот сукин сын уехал на 20 месяцев в экспедицию Сахалин – Камчатка – Чукотский полуостров[114].
Между прочим, людей туда прямо рвут. Не катнуть ли нам. А?
Ну ладно, посмотрим.
Настроенье у меня хорошее.
Целую тебя крепко, Вася.
Привет Ольге Семеновне.
Что с выигрышем твоим? Неплохо было б тысяч пять взять[115].
Береги себя, не переутомляйся.
Не откладывай ни в коем случае отпуск.
Взял для тебя ботинки.
8. VII.31
[Между 9 и 20 июля 1931, Москва]
Дорогой батько, получил твое письмо. Я очень рад, что наша работа немного пошумела[116]; так и нужно.
О тебе. Батькос, куда же ты едешь отдыхать? Езжай на Кавказ. Оставь свой адрес. Ведь ты вернешься к 20-м сентября, через месяц после меня, а за это время, вероятно, нужно будет не раз с тобой посоветоваться.
Что ж, быковская перспектива[117] мне не кажется скверной. Нужно только оговорить срок (год или два); и, кроме того, по дороге завернуть в Свердловск[118] – этот город мне больше улыбается. Но прежде всего нужно хорошо отдохнуть. Не меняй срока отпуска. Не задерживайся зря в Сталино. Езжай на Кавказ!
Обо мне. В Москве кое о чем договорился. Сарра Абр〈амовна〉 говорит, что можно меня вытащить на военный завод, и если захочу, то уйти оттуда тоже не так трудно. Но есть много «но». Первое «но» – это квартира; второе «но» – отсутствие пламенного желанья ехать в Москву; третье «но»… Одним словом, «но» порядочно.
Твое предложение относительно Сибири, очевидно, вопрос нескольких месяцев, так что мы его сумеем обсудить по твоему возвращению. Если «но» пересилят и мне придется остаться на зиму в Сталино, то я хочу во что бы то ни стало оставить одну службу. Но здесь опять масса «но»: в Медине неинтересно, но есть комната; в Патологии лучше, но нет комнаты и плохо с деньгами. Одним словом, не знаю, как и что будет: останусь ли, если поеду, то куда; если не поеду, то где оставаться.
Если у тебя есть по этому поводу соображения, то напиши их мне.
Целую тебя крепко, твой Вася.
1 августа 1931, [Бердичев]
Пару слов «беллетристики»: я в Бердичеве с 20 июля. Отдыхал все время с тетей на даче, в деревне. Ел как бык. Пил по 20 стаканов молока в день. Поправился на 2 кило. Завтра поеду в Кичеево (под Киев), где посижу с Сашей и тоже подправлюсь. Побуду там числа до 12–15-го. Затем на пять дней поеду «доправляться» в Берд〈ичев〉. Все это не очень весело, но зато дает килограммы.
В Москве провел время очень интересно (т. е. много пьянствовал) и очень весело (т. к. пьянствовал на чужой счет).
Маму позавчера проводил в Одессу.
Катюша разговаривает, ходит, кланяется тебе. Мне сдается, папаша, что она будет зимовать в Бердичеве[119].
Видел в Москве Гришку Левина. Розалию Григорьевну арестовали, очевидно в связи с меньш〈евистским〉 процессом, недавно выпустили (7 месяцев сидела)[120]. Ну ладно… поговорим.
Пиши мне на адрес бердичевский. И не забудь свой оставить. Целую! Отдыхай хорошо!
Привет О〈льге〉 С〈еменовне〉. Ва.
1. VIII.31 г.
27 августа 1931, [Сталино]
Дорогой батько, получил сегодня твое письмо и был ему очень рад. Очень рад тому, что ты устроился, что ты в Кисловодске, что ты будешь лечиться и что ты доволен. Сиди там подольше, наслаждайся воздухом и звездами, в общем, поправляйся, пей и закусывай, и пусть тебя не волнует никаких глупостей[121].
Приехал я, как ты понимаешь, не 20-го, а вчера, 26-го.
В лаборатории все тихо и мирно. Экспедиция в экспедиции. Мордкин вернулся 20-го. Работает много. Был два раза в шахте уже. Работу ведет не в камере[122], а по определению H2S[123] в шахте. Если не ошибаюсь, он уже таскал с собой в шахту хлорную известь даже[124].
Я вернулся лишь вчера и думаю действовать по твоей инструкции, т. е. составить план работ, накручивать H2S для Раввина[125] и обмозговывать камеру. Вот и все по лаборатории. В институте тихо и спокойно. По мединституту занятия еще не начались – нас прикрепили к общей химии, а аналитика нас касаться не будет. Начнем, вероятно, числа 5–10 сентября. Батько, что же получается? Я начну такой же год, как и прошлый, – с той разницей, что начну его не с 1 января, а с 1 сентября.
Сегодня спрашивал Шульмана: дадут ли мне квартиру, если я откажусь от Мед〈ицинского〉 И〈нститу〉та. Он сказал, что нет. Следовательно, от Мед〈ицинского〉 И〈нститу〉та отказаться я не могу. А раз я сейчас не откажусь, то позже нельзя будет – в середине занятий ведь этого нельзя делать.
Остается либо уйти из Патологии, либо взять в ней «полставки», с тем чтобы бывать через день. До твоего приезда я, конечно, никаких шагов предпринимать не буду. Во всяком случае, твердо знаю, что сделаю все возможное, чтобы этот год не был похож на прошлый. Ибо сие для меня не физической, а моральной смерти подобно, что гораздо хуже[126]. Настроение у меня, против ожиданья, хорошее. Очевидно, хорошо отдохнул (успокоил нервы + 5 кило живого веса). Очень одинок без тебя, не с кем слова сказать по душам, очень хочу тебя видеть.
Действительно, страшно. Нет ни одного человека, который был бы человеком и с которым можно было б по-хорошему поговорить. А для нашего брата-интеллигента это много значит: «поговорить по душам». А кругом исключительно адиты и ничтожества. Ну и черт с ними.
С деньгами плохо, но послезавтра уже будут платить. Получу за эти 6 дней рублей 30–40, на несколько дней хватит, а там будет видно. Пиши мне, дорогой мой. Ешь, поправляйся, дыши, любуйся небом и горами и не думай ни о чем прочем. Целую тебя крепко, твой Вася.
27. VIII.31.
[Конец августа – первые числа сентября 1931, Сталино]
Дорогой батько, ты «пискнул» письмо и умолк. Почему бы тебе не продолжать в том же духе. Ведь свободного времени у тебя много. Что рассказать тебе о своем житье-бытье? Живу я пока у Добы Мееровны. Моя квартира внушает мне такой ужас, что я ни разу на ней еще не был. Проходя через двор, знаю только, что зловоние стоит не меньшее. О квартире с Олимпиевым[127] я не говорил. Батько! Ведь я хочу уехать не шутя. Зачем же мне ссориться из-за квартиры, быть ему обязанным и прочее, а затем тотчас же начать требовать расчета. Я сперва сделаю все возможное, чтобы уйти из Мединститута, и если это не удастся, то подыму этот вопрос. А иначе получится бессмыслица. Занятия на первом курсе еще не начались и начнутся не раньше 10-го. Мне это приятно, и даже очень. Вечерами я пишу и читаю: роскошь, которую в Сталине я не имел всю зиму. В Патологии все настолько тихо и мирно, что прямо страшно. Люди ходят и болтают.
Я написал план по СО[128] в механизированной шахте. Он вышел настолько обширным, что его хватит на год работы для 3-х институтов.
Вожусь с Раввиным. Серьезной работы у меня нет, как понимаешь.
Что делает Мордкин, для меня загадка. Он почти каждый день ездит в шахту, нейтрализует H2S там хлорной известью, камера пустует и мрачно бездействует. Каков смысл этих поездок, я не знаю. Возможно, что он, как Александр Македонский, решил рубить гордиев узел, вместо того чтобы развязывать его. Для того чтобы испортить тебе настроение, напомню тебе его фигуру в белом халате, когда […]
4 сентября 1931, [Сталино]
Дорогой батько, когда написал тебе, то получил твое письмо. Припишу пару слов: материально я устроен. Столуюсь у Добы Мееровны. Деньги есть: получил 41 р. от Абдуллы, 39 р. в нашем И〈нститу〉те, а через пару дней получу рублей 30 в Медине. А там и 15-е недалеко. А 15-го я уже получу нормальную получку. Ну вот.
Уголь мной получен в Медине – 3 тонны.
Насчет квартиры, повторяю, сейчас не поднимаю разговора, чтобы не связывать себе рук. Хочу уйти.
Ну, вот и вся «деловая» часть. Папа, почему ты ни слова не пишешь о себе? О том, как живешь, лечишься? Где гуляешь? Как здоровье? В общем, о всех элементах, из которых складывается человек и его существование. Пиши же о себе.
Целую тебя крепко, твой Вася.
4. IX.31 г.
Просрочь недельку!