Жизненный путь советского писателя, японоведа и контрразведчика Романа Николаевича Кима настолько извилист, что единственным точно установленным в ней фактом кажется днем его ухода из жизни. Сам Роман Николаевич считал датой своего рождения 1 августа 1899 года по старому стилю, но… похоже, что он ошибался. Исследователь истории корейской диаспоры Д. В. Шин, много работавший в дальневосточных архивах и целенаправленно изучавший историю семьи Кима, обнаружил сразу несколько подлинных документов о рождении нашего героя. В соответствии с этими бумагами, будущий мастер интриги родился сначала 1 марта 1897 года, затем в том же году, но уже 15 сентября, и только потом он появился на свет 1 марта 1899-го. Японские источники дополняют картину еще двумя датами: 19 апреля 1898 и 20 июля 1899 года. Сопоставляя все имеющиеся документы, по ряду причин мы сегодня склонны считать подлинным днем рождения Романа Николаевича 1 марта 1897 года, но это, к сожалению, всё еще не точно[364].

Весьма туманным остается и происхождение будущего писателя. Роман Николаевич Ким (корейское имя – Ким Гирён[365]) родился во Владивостоке в семье эмигрантов. Известно, что как минимум по материнской линии (весьма высока вероятность, что и по отцовской тоже) его родители относились к корейской аристократии янбан. Более того, сам Р. Н. Ким всю жизнь настаивал на своем родстве с убитой японцами в 1895 году королевой Кореи Мин, что также пока остается недоказанным. С другой стороны, можно считать бесспорно установленными связи его отца – Ким Бёнхака (Николая Николаевича) с корейским антияпонским подпольем в России, где тот играл весьма заметную роль[366]. Оба этих обстоятельства в совокупности, безусловно, наложили определенный отпечаток на образ мышления Романа Николаевича как корейского националиста, происходящего из правящего сословия или, во всяком случае, как искреннего противника японского милитаризма и экспансионизма. В то же время известно с высокой долей вероятности, что мать – Надежда Тимофеевна Мин «окончила католический женский колледж в Пекине и хорошо говорила по-французски», что в свою очередь серьезно повлияло на мировоззрение ее сына как широко мыслящего человека, космополита, владевшего не только японским, но и (в разной степени) английским, французским и китайским языками. Роман Ким позже осознавал существование в культурном пограничье исключительно важным качеством для мастера слова, и в наставлении уже своему сыну отмечал: «…писатель должен кроме своего родного языка знать хорошо еще другой, т. е. свободно владеть хотя бы одним иностранным языком. Тогда язык его делается богатым, слог оригинальным, запас слов большим».

В 1906 году отец Кима, пользуясь имевшимися у него широко разветвленными связями с влиятельными представителями японской общины во Владивостоке, устроил отправку сына на учебу в Токио, в начальную школу Ётися, входящую в систему престижного университета Кэйо, которую тот окончил четырьмя годами спустя, после чего продолжил образование в колледже Фуцубу той же учебной группы. По мнению одноклассника Романа, известного архитектора Сига Наодзо (брата писателя Сига Наоя), воспитателем корейского подростка в тот период стал некий Сугиура Дзюго (Сигэтакэ). Этот человек в 1888 году основал в Токио Общество правильного образования – «Сэйкёся», положившее во главу угла идеологию «чистого», уникально японского национализма – кокусуй сюги, а с 1912 года, после смерти легендарного генерала Ноги, стал наставником наследного принца Тогу – будущего императора Хирохито (Сёва). Свидетельство Сига также пока не удается ни подтвердить, ни опровергнуть, но если оно верно, это может объяснить довольно высокий уровень информированности Романа Николаевича о японских националистических образованиях и течениях, а также его возможное участие в некоторых резонансных операциях советской контрразведки[367].

По официальным данным, в 1913 году Роман внезапно отчислился из колледжа «по семейным обстоятельствам», однако сам он впоследствии неоднократно утверждал, что продолжал оставаться в Японии еще четыре года – до революции в России. Много позже, в 1937-м, на допросе в НКВД Роман Ким заявлял, что после колледжа собирался поступать на историко-филологический факультет Токийского императорского университета и в будущем хотел стать японским писателем. Лишь под нажимом отца (как мы помним, одного из лидеров антияпонского подполья) он вынужден был изменить свои планы и вернуться в Россию. Если это правда, то японская литература фактически уступила одного из своих литераторов северному соседу. И как бы то ни было, период с 1913 по 1917 год – еще одно «белое пятно» в биографии этого человека.

С 1917 по 1919 год Роман Ким учился в мужской гимназии Владивостока. Весной 1919-го его мобилизовали в армию Колчака, прикомандировав в качестве переводчика японского языка в Военно-статистическое отделение (военная разведка) штаба Приамурского военного округа. Служба быстро закончилась: Роман Николаевич представил документы о своем японском подданстве (официально Ким был усыновлен в Японии коммерсантом Сугиура Рюкити – не родственником Сугиура Дзюго – и стал Сугиура Киндзи), и был уволен. После чего тут же поступил в Восточный институт сразу на три факультета, включая даже юридический. Преобразованный из института Государственный Дальневосточный университет Роман Николаевич с отличием окончил в феврале 1923-го, однако уже только по японскому отделению.

Учась в университете, начиная с 1920 года он одновременно работал заведующим иностранным отделом телеграфного агентства Приморского правительства (коалиция эсеров и большевиков), сотрудничал с кадетской газетой Голос Родины и с эсеровскими – Волей и Эхом, готовя для них обзоры японской прессы. 21 ноября 1922 года, за три дня до окончания японской оккупации Владивостока, на первом же заседании университетского кружка японоведения, организованного профессором Е. Г. Спальвиным – первым учителем Кима в этой науке, наш герой выступил с докладом на тему «Японская литература периода Мэйдзи», которая будет находиться в сфере его интересов еще около 15 лет. Зимой, незадолго до окончания института, Роман Ким был избран секретарем оргбюро Владивостокского подотдела Дальневосточного отдела Всероссийской научной ассоциации востоковедения при председателе – Е. Г. Спальвине. Во Владивостоке же Ким впервые выступил и как японовед-публицист: в майском номере альманаха Новый Восток за 1923 год появилась его статья «О фашизме в Японии».

С 15 ноября 1922 года, с тех самых дней, когда началась его карьера литературного критика, Роман Ким зажил своей второй – тайной жизнью. Он официально стал секретным сотрудником Приморского государственного политического управления (ГПУ) под оперативным псевдонимом «Мартэн», подключившись к операциям советской контрразведки против Японии, для чего летом, после окончания университета, вынужден был переехать в Москву. До сих пор в некоторых справочниках информация о Романе Николаевиче находится по «фамилии» Ким-Мартэн. Несмотря на кардинальную смену места жительства, Ким продолжал оставался секретарем дальневосточного отдела Ассоциации, переформированной в Комитет по изучению Японии, с оговоркой, что он проживает не во Владивостоке, а в Москве.

Предположительно, еще в Приморье Ким перевел на русский язык и два рассказа Акутагава Рюносукэ: «Дзюриано Китисукэ» и «Тело женщины». С публикации этих переводов начинается литературная или, по крайней мере, литературно-переводческая деятельность Романа Николаевича. Вторая жена Кима – японовед и будущий лауреат Государственной премии СССР М. С. Цын позже рассказывала, что ее муж и Акутагава были знакомы лично, но данное утверждение вызывает серьезные сомнения с чисто хронологической точки зрения, хотя отрицать его полностью невозможно.

В Москве Ким продолжил службу в ОГПУ под прикрытием должности преподавателя Восточного факультета Военной академии (1924–1926), а затем Московского института востоковедения, работал в Российской ассоциации научно-исследовательских институтов общественных наук, являлся членом Совета Музея восточных культур и читал лекции по истории «дальневосточных культур» на Высших литературных курсах.

В 1924 году он опубликовал в № 5 журнала Новый Восток отрицательную рецензию на книгу выдающегося японоведа, первого русского выпускника Токийского императорского университета С. Г. Елисеева «Современная живопись в Японии» (Elisséeff S. La peinture contemporaine au Japon). Для журнала Красный восточник в том же году Ким написал статью «О китайском студенчестве», а в 1926 в Новом Востоке вышел его очерк, посвященный китайской интеллигенции – погрязший в гражданской войне Китай считался перспективным местом для следующей социалистической революции.

Серьезным стимулом для профессионального развития Кима явилось участие в работе ВОКС – Всесоюзного общества культурной связи с заграницей, основанного в 1925 году в Москве. Одним из наиболее динамичных направлений деятельности этой организации в первые годы ее существования явилось укрепление межкультурных контактов с Японией. В числе первых мероприятий на указанном направлении стал «Вечер культурной связи Запада и Востока», посвященный японской литературе и проведенный 5 апреля 1926 года в Академии художественных наук в Москве. Среди его участников особо упомянуты два японоведа: Р. Н. Ким и Н. И. Конрад. В дальнейшем до самой смерти Кима они будут идти в японистике рука об руку, включая даже нахождение в соседних камерах в тюрьме на Лубянке в начале 1940-х. Однако, как известно, Николай Иосифович Конрад станет единственным пока в отечественной истории академиком-японоведом, а Роман Николаевич Ким не защитит даже кандидатской диссертации, отдав предпочтение практической апробации своих знаний о Японии, а затем и вовсе самореализовавшись как беллетрист.

Что же касается работы Кима в ВОКСе, стоит упомянуть один загадочный эпизод во время подготовки «Выставки книги и детского творчества Японии» (состоялась в октябре 1928 года в Москве). В документах выставки есть упоминание о том, что Роман Николаевич «находит неудобным по причинам, известным ВОКСу, свое участие в том или ином ключе по отношению к японской выставке». Больше ничего о том, что он должен был делать на этой выставке или о подробностях отказа, к сожалению, в архивах пока не обнаружено.

В начале 1927 года в ленинградском издательстве Прибой вышла книга очень популярного в то время в СССР писателя Б. А. Пильняка «Корни японского солнца». Книга дополнена обширными примечаниями – глоссами, авторство которых принадлежит Р. Н. Киму. Они представлены в этом сборнике.

К началу 1930-х относится весьма интенсивное общение Романа Николаевича с видными представителями японского левого движения, приезжавшими в советскую столицу и жившими в Москве. По выражению одного из них – писателя Фукуро Иппэй, Ким «опекал» каждого из вновь прибывших, среди которых были такие крупные фигуры, как журналист и основатель японской книготорговой компании Отакэ Хирокити, режиссеры Хидзиката Ёси, Сано Сэки и многие другие.

В 1933 году в альманахе Год шестнадцатый, а в 1934-м уже отдельной книгой в издательстве Советский писатель вышла первая большая работа Романа Николаевича, посвященная анализу японской литературы конца XIX – начала XX века: «Три дома напротив соседних два», ставшая одной из основных в нашей публикации, к сожалению, ранее не переиздававшаяся.

Еще одна странная деталь: как и во всех других известных нам случаях, работая над «Тремя домами…» Ким пользовался японскими источниками, опубликованными в основном в 1920-е или в начале 1930-х годов, редко – начиная с 1918 года. Версий того, по каким причинам это произошло, может быть множество.

В 1934 году в литературном журнале Знамя появился выполненный Кимом перевод рассказа «яркого представителя пролетарских писателей Японии» Куросима Дэндзи «Головной дозор». Его вы тоже найдете в этой книге.

В том же году на страницах советской прессы разгорелась ожесточенная полемика Кима с писателем Л. В. Рубинштейном и критиком В. Б. Шкловским по поводу книги Рубинштейна «Тропа самураев». Дискуссия завершилась поражением Кима, не сумевшего сдержать натиск более маститого соперника, которым оказался Шкловский, призывавшего дальневосточного по происхождению автора отказаться от «иероглифической культуры». И всё же на следующий год в альманахе «Год восемнадцатый», изданном под редакцией Максима Горького, появились новые произведения Кима, в которых достаточно четко отразились его корейское происхождение и антияпонская направленность мыслей и настроения («Приморские комментаторы», «Чистая речка у подножия горы», «Японский пейзаж» – под общим заголовком «Три рассказа»). Практически одновременно (в конце 1934-го) в печати появилась большая статья Кима «Военно-шовинистическая пропаганда в японской литературе и задачи советских оборонных писателей». Противостояние Кима и его противников в 1934-м еще более ожесточилось и стало, возможно, одним из самых интересных и ярких примеров конфронтации автора, глубоко знающего предмет своих интересов, с идеологически «подкованными», но безграмотными по сути пропагандистами. Однако результативного продолжения оно не имело. Дискуссия, но с уже другими авторами, возобновилась в конце 1940-х – начале 1950-х годов, когда Роман Николаевич обратил свое неблагосклонное внимание на произведения Павла Далецкого.

На 1935 и 1936 годы пришлись самые значительные удачи Р. Н. Кима в его чекистской работе. Не углубляясь в подробности службы Романа Николаевича в органах ОГПУ-НКВД можно обратить внимание только на следующие обстоятельства.

Во-первых, значительную роль в стремлении Кима работать в органах советской госбезопасности сыграла обстановка в его семье: полуконспиративный мир владивостокского антияпонского корейского подполья, и не только. Известно, например, что из-за крайне подозрительных связей своих родителей маленький Рома Ким находился под негласным наблюдением российского Охранного отделения еще в 1904 году – в возрасте примерно семи лет (филёры на глаз определили его «шестилетним»).

Во-вторых, последующая его жизнь в Японии, где корейцы, как этническое меньшинство, презираемое население колонии, неизбежно сталкивались с проблемой дискриминации, укрепила его антияпонский дух.

В-третьих, как позже он вспоминал, еще одним фактором, сильнейшим образом повлиявшим на его выбор профессии контрразведчика, стала японистическая подготовка вкупе с врожденной, очевидно, тягой к авантюрам: «…мне заявили, что я буду составлять обзоры, делать экспертизы, выполнять ответственные переводы и т. д., что меня, как япониста, вполне устраивало. В дальнейшем, когда мне поручили выполнять специальные задания – знакомиться с влиятельными японцами во Владивостоке и выявлять их взгляды и настроения, меня это заинтересовало и с точки зрения детективной».

2 апреля 1937 года сотрудник Особого отдела Главного управления государственной безопасности НКВД СССР старший лейтенант госбезопасности Р. Н. Ким был арестован без предъявления ему обвинения.

Более чем трехлетнее заключение и следствие сопровождались пытками, вполне реальной угрозой расстрела, неудачной попыткой самоубийства (по рассказу самого Романа Николаевича) и новыми «белыми пятнами» в его биографии. Мы, например, до сих пор не знаем, как получилось, что подследственный Ким отправлялся в 1939 году в служебную командировку «для выполнения особо важного государственного задания», само собой, не знаем, что это было за задание, но зато понимаем, что не вернуться такой человек, как Ким, просто не мог. А вернувшись, сел в камере за печатную машинку и, помимо прочего, написал главу «Метод синоби» – о тактике действия японской разведки на основе методик ниндзюцу для учебного пособия, выпущенного Особым бюро при наркоме внутренних дел СССР под грифом «совершенно секретно».

В июне 1940 года Р. Н. Ким был признан виновным в государственной измене в форме шпионажа в пользу Японии и приговорен к лишению свободы сроком на 20 лет. Еще до вынесения приговора он вернулся к переводческой деятельности в стенах тюрьмы в Москве, а с осени 1941-го продолжил ее во время нахождения в тюрьме НКВД г. Куйбышева, где осуществлял чрезвычайной важности и секретности работу по контролю над эвакуированным туда посольством Японии. В тот период, а именно – в 1942 году Роман Николаевич Ким принял четко сформулированное решение отойти от переводческой деятельности (за исключением фрагментарного выполнения заданий для нужд государства) и стать беллетристом, детективщиком, «писателем-приключенцем». В дальнейшем некоторые исследователи охарактеризуют последовавший вскоре перелом в творческой биографии Кима как «путь по нисходящей». Корейский литературовед Ким Хончжун считает, что Ким-писатель «начинал в большой литературе как переводчик, комментатор, эксперт в области зарубежной литературы, однако известным стал благодаря жанровым произведениям, в которых… пытался найти позицию между массовой литературой и искусством»[368]. Сам Роман Николаевич видел ситуацию строго наоборот и свое решение считал подъемом вверх – к творческим высям, а не скатыванием вниз – к производству массового чтива.

29 декабря 1945 года Роман Николаевич Ким был освобожден из заключения и вернулся к мирной жизни, а спустя несколько месяцев получил медаль «За победу над Японией», «оперативный вес» которой, по мнению специалистов, если и не дотягивал до Золотой Звезды Рихарда Зорге, то не так уж и много…

2 февраля 1959 года решением Военного трибунала Московского военного округа Ким реабилитирован, а 5 июня того же года КГБ при Совете министров СССР постановил засчитать время нахождения Романа Николаевича в заключении в срок его действительной военной службы в органах госбезопасности, продолжавшейся, таким образом, с 15 ноября 1922 по 29 декабря 1945 года. И сам тогда еще находившийся в заключении в Куйбышеве Ким называл тот период «своим Болдино».

После войны он, как и собирался, начал карьеру беллетриста. 24 октября 1947 года Романа Николаевича приняли в секцию приключенческой литературы Союза писателей СССР. В 1948 году в № 1 журнала Новый мир появился памфлет Р. Н. Кима «Путешествие на амерканский Парнас» – одно из интереснейших, местами актуальных до сих пор, но недооцененных его произведений. Недооцененных в числе прочего – из-за своеобразной подачи материала. В нем автор показал и хорошую осведомленность о реалиях жизни в США, и глубокое знание современных ему американских литературы и кинематографа, и психологических аспектов влияния художественного слова (в самом широком смысле – от литературных произведений до рекламных текстов) на мысли и поступки людей. Кроме того, «Путешествие…» проясняет многое в решении нашего героя стать именно автором остросюжетных произведений: создание «советского Джеймса Бонда» – нереализованная мечта Р. Н. Кима.

В том же году в № 7 того же журнала вышла его большая статья «Японская литература сегодня». А в майском номере Нового мира за 1951 год была опубликована и первая послевоенная, ставшая одновременно и первой художественной, книга Р. Н. Кима «Тетрадь, найденная в Сунчоне». Ее сразу же перевели на японский язык и издали в Токио под названием «Штабные офицеры, совершившие сэппуку, живы». Несмотря на «корейский антураж» книги (Сунчон – город в Корее), ее сюжет полностью посвящен деятельности спецслужб и националистических организаций Японии. Уровень понимания автором указанной темы поразил издателей настолько, что для местной публики в книгу был подготовлен вкладыш со слоганом «Советский автор знает о Японии больше, чем сами японцы».

В августе – сентябре 1954-го журнал Октябрь опубликовал следующую книгу Р. Н. Кима – «Девушка из Хиросимы», из названия которой явствует, что речь шла о непосредственно японских событиях. На этом, однако, «японская тема» собственно в творчестве Р. Н. Кима формально закончилась, хотя в 1956 году он познакомился с коллегой – переводчиком с японского и начинающим писателем А. Н. Стругацким. Вместе с Л. С. Петровым тот подготовил повесть «Пепел Бикини» на близкую к «Девушке из Хиросимы» тему – об американских испытаниях атомного оружия. Ким выступил в роли редактора молодых авторов и ходатайствовал о приеме братьев в Стругацких в Союз писателей СССР. В тот же самый период он как переводчик присутствовал на встрече первого секретаря ЦК КПСС Н. С. Хрущева (тестя Л. С. Петрова) с главным редактором газеты Асахи Хироока Томо.

Весной 1960 года в журнале Наш современник появилась повесть «Кобра под подушкой», действие которой разворачивается в странах Европы и в Африке, а главным действующим лицом становится советский журналист – тогда еще редкий прием для отечественного шпионского расследования.

Двумя годами позже Ким выпустил следующую детективную повесть – «Агент особого назначения», сюжет которой с японской темой уже почти не пересекался, но между этими событиями он перевел с японского большую статью, по формату тоже почти повесть, Мацумото Сэйтё «Тайна Растворова», вышедшую в мае 1960 года в журнале Бунгэй сюндзю и посвященную побегу на Запад советского разведчика в Японии Ю. А. Растворова. Перевод предназначался только для руководства КГБ СССР и был подписан оперативным псевдонимом Кима – «Мартэн». Логично предположить в связи с этим, что и в то время товарищ Мартэн продолжал периодически выполнять подобные задания в интересах КГБ СССР.

В 1962 году состоялось затянувшееся возвращение Кима к японской теме. В январе – феврале журнал Наш современник опубликовал его повесть «По прочтении сжечь», рассказывающую об операции американской разведки против Японии. Ким давно уже планировал продолжить исследование специальных операций Японии и против нее, переформатируя свои замыслы в литературную форму. Он собирался написать повесть «Полномочный призрак» о поддержке Гоминьданом связей с японской разведкой во время Второй мировой войны с целью создания единого фронта против коммунистов, но после кардинальной переработки предложил совершенно новый вариант: книгу под названием «Искусство проникновения».

В заявке к ней Роман Николаевич сообщал: «Автобиография специалиста по науке „синоби“ (теория разведки, созданная в Японии), который учился в школе Накано, затем в „Спай скул“ в Америке, по окончании которой стал действовать на фронтах тайной войны»[369]. В ходе работы над книгой практически все пункты претерпели изменения, а японская часть, сокращенная до суховатых лекций и выжимок из других исследований, не стала в ней главной. Повесть, получившую конечное название «Школа призраков», автор закончил в октябре 1964-го, но опубликовать ее удалось только через год, в № 8 и 9 журнала Наш современник.

Тем временем в десятом номере журнала Октябрь за 1962 год свет увидел «политический памфлет» – детективная повесть Кима «Кто украл Пуннакана?». В нем читатель найдет не только детективный сюжет и не только издевку над тогдашней западной модой на оккультизм и мистицизм, но и необычный, саркастический подход к самому классическому детективу, за что, возможно, это произведение до сих пор имеет пусть и небольшую, но стабильную когорту почитателей таланта Кима-детективщика.

В 1965 году издательство Прогресс выпустило повесть Мацумото Сэйтё «Подводное течение». Произведение, повествующее о создании в Японии Информационного бюро при кабинете министров (политической разведки) перевел коллега Кима по службе в органах госбезопасности и работе в издательстве Прогресс С. Г. Гутерман, а сам Ким выступил редактором перевода и издания. Интересно, что Ким упомянут на обороте титульного листа, но в выходных данных книги его нет.

В апреле 1966 года в журнале Наш современник появился рассказ Кима «Особо секретное задание» – советский образец «американского детектива», напрямую намекающего на причастность государства к убийству президента Кеннеди. Продолжением «западной линии» стал рассказ «Дело об убийстве Шерлока Холмса». Этот интересный эксперимент по «внедрению» в детектив своеобразного тонкого юмора и неожиданного эффекта отсутствия в преступлении самого преступления, который, судя по всему, очень интересовал Кима в конце жизни, позже изучал японский исследователь Саканака Норио, считавший «Дело об убийстве Шерлока Холмса» одной «из наиболее важных работ [Романа Кима] как автора детективов».

В общей сложности книги Кима были изданы совокупным тиражом более миллиона экземпляров – не так уж и много для советских авторов. Большинство его произведений морально устарели, их тяжело читать из-за кирпичного, идеологически выдержанного слога (хотя это, безусловно – веха в жанре отечественного политического детектива), но лучшие из них – «Тетрадь, найденная в Сунчоне», «Кто украл Пуннакана?», «По прочтении сжечь», «Школа призраков» стали теперь не просто беллетристикой, а набором зашифрованной информации о биографии их автора.

При подробном изучении оказывается, что жизненный путь Романа Николаевича Кима на многих своих изгибах укрыт от нескромных взоров исследователей не только белыми, но и темными, а порой и кровавыми пятнами. Это относится отнюдь не только к той части его существования, что скрывается от нас осознанно и еще долго будет оставаться засекреченной в силу специфики его службы в советской контрразведке. Нам не слишком много известно и о его гражданской жизни, особенно на тех ее временных участках, что выпали из пристального внимания органов, или на которых чекисты ограничились верой Киму на слово, молчаливо и вынужденно согласившись с его желанием немного пофантазировать, поиграть в конструктор собственной биографии. По большому счету коллеги, друзья и враги Романа Кима тогда и мы с вами сегодня знакомы не столько с реальными фактами жизни этого человека, сколько с мастерски созданным им образом. В нем переплетены подлинные фрагменты судьбы нашего героя и сочиненные им самим ее перипетии – всё то, что в целом мы сегодня можем именовать мифологией Романа Кима.

В значительной мере многое из того, что мы сегодня знаем о нем, сообщено нам им самим. Не всегда напрямую – через написанные автобиографии, например, которые порой разнятся друг от друга даже в письменном и машинописном вариантах, представленных в одно и то же учреждение. До сих пор очень многое об этом писателе известно нам из его анкет, протоколов допросов в следственных делах, свидетельствах современников, которые очень и очень часто находились в плену обаяния и фантазии чекиста-литератора, с легкостью и азартом выдумывавшего о себе всё новые и новые «факты». Однажды, например, Ким почти убедил одного японского журналиста, что во время войны сидел в лагере в… Северной Африке. Все многочисленные и разрозненные данные, сведенные вместе, выглядят запутанными и противоречащими сами себе настолько, что у некоторых исследователей возникает справедливый вопрос: кем же был настоящий, а не мифический, им самим придуманный, Ким? Во многих его произведениях он выглядит как автор-дилетант, не понимающий, о чем он пишет. Так происходит с описанием разведывательных операций и приемов боевых искусств, с материалами по криптографии и ниндзюцу и еще во многих, многих случаях. Тщательная расшифровка части таких эпизодов показала: Ким прекрасно разбирался во всём этом, специально выдавая себя за неспециалиста. С раннего возраста воспитанный в условиях конспирации, он шифровал и шифровался всю жизнь, оставляя ключи от кодов в своих книгах.

Наконец, весьма необычным и вряд ли ожидаемым им самим путем Роман Ким вошел в историю литературы. В начале 1960-х годов (скорее всего, это случилось в 1962-м или 1963-м) он рассказал начинающему, но уже явно перспективному писателю Юлиану Семёнову о некоторых деталях своей чекистской биографии. Вот как это вспоминал сам Семёнов осенью 1967 года в связи с выходом на экраны фильма «Пароль не нужен», поставленного по его одноименной повести: «Об этом молодом человеке мне рассказывали в 1963 году три пожилых мужчины. Каждый из них знал этого человека под разными именами. Для противника у него было одно имя, для знакомого – другое, а для его товарища в борьбе – ныне покойного писателя Романа Кима – третье. Точное его имя мне так и не удалось установить, я знаю только, что в 1922 году, когда войска под командованием И. П. Уборевича освободили Владивосток, он появился в театре, где давали „Бориса Годунова“, в военной форме Красной армии. Тем, кто читал мой роман „Пароль не нужен“, этот герой знаком как чекист Максим Максимович Исаев (или Всеволод Владимиров)… Товарищ Исаева по борьбе, чекист Марейкис, он же Чен, списан мною во многом с замечательного человека, хорошего писателя и мужественного борца за революцию Романа Николаевича Кима. Нелегал, работавший во Владивостоке всю оккупацию, человек, днем посещавший университет, а по ночам выполнявший головоломные операции против белых, Роман Ким еще заслуживает многих страниц в книгах и многих метров в новых фильмах, которые будут сниматься о подвигах солдат революции, сражавшихся на самых передовых рубежах классовых битв». Так нежданно-негаданно Роман Ким стал одним из трех «крестных отцов» главного разведчика Советского Союза – Максима Исаева или Макса Отто фон Штирлица.

Роман Ким не застал премьеру фильма, хотя книга успела выйти при его жизни. К сожалению, его дальнейшим планам, а записи о них сохранились в архивах, не суждено было сбыться. 14 мая 1967 года Роман Николаевич Ким скончался после тяжелой болезни.

В любом случае его работы мы продолжаем перечитывать и пытаемся расшифровать до сих пор, и я уверен, что впереди нас ждет немало нового и неожиданного.