Некий психотерапевт собирался прочитать в большом отеле лекцию о Шуберте. Кафедру окаймлял занавес, так что она напоминала сцену в кукольном театре. Внезапно просторный зал показался деревенским трактиром, чем-то вроде «Франкфуртер Хоф» в Кронберге. Гостиничный пианист в поношенном фраке и покрытой пятнами белой рубашке с мягким воротничком начал бренчать на расстроенном дребезжащем рояле. После вступительных тактов психотерапевт на утрированном венском диалекте, точнее на оттакрингском, запел, пьяно фальшивя, словно это была «Песня фиакров»[49]: «Везде бы я одни слова писал»[50]. Он хотел создать настроение, и, как в Голливуде, грань между Шубертом и опереттой была стерта. Меня охватила безрассудная ярость. Я разыскал постояльцев отеля, который теперь снова превратился в гранд-отель с множеством смежных номеров, где они сидели разрозненными группками. Я обратился к ним с пространной речью: мол, всё это такое варварство, что любой, кто терпит это, уже варвар. Я убедил их. Мы собрались всей толпой, намереваясь убить психотерапевта. Я впал в такую ажитацию, что проснулся.