Очень мрачная пятница. Несколько недель назад мне приснился сон, и то, что я увидел, показалось мне настолько важным, словно от этого зависело всё, словно я проник в сокровенную тайну тщеты бытия. Но я забыл этот сон. А несколько дней назад, в глубочайшей депрессии, какой у меня не было с зимы 1942–1943 годов, я увидел его снова, вернее, вспомнил его во сне, обрывками. Большая часть его тоже вылетела из головы, но я хочу записать ту малость, что помню, чтобы, возможно, когда-нибудь восполнить картину. Я поехал в Вену навестить Альбана Берга[26], с которым договорился о встрече на день-два. По прибытии я узнал о его смерти. То ли мне пришла телеграмма, то ли я позвонил ему и получил ответ по телефону. Не думая о ночлеге, я отправился в путь – я шел очень быстро, как человек, получивший страшное известие и не способный думать ни о каком транспорте; он не берет такси, а идет пешком, словно в беде полностью уверен только в собственном теле. У меня не было цели, путь мой пролегал по огромной дуге вокруг города, примерно по кольцевой дороге Гюртель (но прибыл я не на Западный вокзал, как обычно). Ничто не напоминало мне здесь о Вене: я видел в основном коричневые дома и сараи, вероятно деревянные. Я будто шел сквозь стену дождя, но сияло солнце, освещая дымку и словно указывая мне путь (я двигался как бы против мощного напора, преодолевая его). Поблескивала густая влажная зелень, и меня наполняло ощущение невероятной красоты увиденного. Но в то же время я знал: это всего лишь иллюзия, с его смертью всё потеряно, спасения нет. Я проснулся с мыслью, что так и не смог сжиться со смертью Альбана: до этого сна она не была для меня по-настоящему реальной.
Мне часто снится один сон о Париже. Я долго гуляю по левому берегу Сены. В отличие от реальной, эта река петляет бесчисленными изгибами. На одном из поворотов передо мной внезапно встает панорама всего города, словно сжатая в крошечное пространство. Он похож на гигантское древнее укрепление с несколькими массивными промышленными корпусами (два из них идентичны друг другу) посередине. Я знаю точное название каждого здания, каждой улицы и парка. Это знакомые названия церкви Мадлен, Больших бульваров, Люксембургского дворца, особенно же – собора Парижской Богоматери и острова Сен-Луи. Но все объекты, обозначенные этими именами, совершенно не похожи на те, что я знаю, как будто их заменили на нечто гораздо более древнее. Даже во сне я ощущаю эту разницу, возможно с подтекстом: это вовсе не настоящий Париж. Всё это озарено солнечным затмением, как в «Виде Толедо» Эль Греко. И всё окрашено той же безнадежной скорбью, что и визит в Вену.