Александр Гранах[13] устроил в большом зале – том самом, что во франкфуртском зальном здании? – чтение из своего романа-новеллы. Я был там с матерью. Она показалась мне старой, совсем маленькой, но при этом какой-то необычайно подвижной («Les petites vieilles»[14]). Сказав, что хочет избежать ажиотажа, она велела мне оставаться в салоне, который продолжался у противоположного конца подиума и был соединен с ним дверями: своего рода фойе. Я объяснил матери, что здесь ничего не будет слышно, нам нужно пройти в зал. Она неохотно согласилась. Затем мы вышли, но не через проход, разделяющий ряды кресел посередине, а сбоку. Моя мать снова сочла это слишком заметным и настояла на необычном зигзагообразном маршруте: мы должны были выйти через боковую дверь, мимо которой только что прошли, затем снаружи пройти к следующей двери и войти обратно, и так далее, пока не пройдем весь зал. Наконец мы заняли места совсем близко к кафедре, в рядах с надписью «Зарезервировано», где почти никого не было, поэтому мы действительно выделялись. Единственным знакомым мне слушателем был Емниц, который кивнул мне, выражая всем видом радость от этой случайной встречи. Я сказал: «Он, конечно же, здесь, потому что его тоже зовут Александр» (NB: Александр – второе имя моего отца). Тем временем за кафедрой появился Гранах; он был мало похож на Гранаха, скорее на Тони Мааскоффа. Только сейчас я заметил странность конструкции подиума. Он напоминал смотровую площадку башни с зубцами, над которой возвышался шпиль. Гранах, явно опоздавший, произнес в полупустом зале краткую речь. Он совершенно не мог определиться с порядком чтения своих произведений. Поэтому ему пришлось пригласить друзей, которые организовали чтения, подняться на сцену, чтобы посоветоваться и принять решение. В зале раздался ропот. Между мной и Максом разыгралась безмолвная пантомима – мы сидели довольно далеко друг от друга. Умоляющими жестами один из нас просил другого подняться на подиум или хотя бы выйти туда первым. В итоге мы оба пошли вместе с какими-то незнакомыми людьми. Там нам сказали, что обсуждение не может проходить на подиуме, перед собравшейся публикой, и нам придется подняться на вершину той самой высокой башни (подиум теперь был сценой). Мы забрались наверх. Подъем был очень крутым, трудным и опасным – чем-то средним между винтовой лестницей и дымоходом в альпийском камине. Оказавшись наверху, мы обнаружили, что внутри башни нам совершенно негде разместиться – пришлось спускаться. Меня охватил сильный страх; мне показалось, будто это один из тех подъемов, когда, вскарабкавшись наверх, уже не спустишься. Затем сон вернулся вспять. Сначала я обнаружил себя на смотровой площадке. К этому времени публика уже сильно нервничала, а порядок чтения всё еще не был определен. Я чувствовал всю отчаянность ситуации, в которой необходимо действовать быстро во что бы то ни стало, неважно как. Поэтому я сказал Гранаху, что помочь может только что-то действительно громоздкое, что-то совершенно ошеломляющее; пусть он просто прочитает эпизод с погромом из истории о Рахмонесле (которая произошла в действительности) и Благодарении-Богу[15]. Он, похоже, последовал совету, и, немного успокоившись, я крепко заснул.