У входа в концертный зал я встретил, с огромной радостью, но и с великим изумлением, Штойермана[56], ибо знал, что он мертв. На нем был весьма сдержанный коричневый костюм. Конечно, я не мог спросить его, жив ли он еще, но выразил это жестом, и он ответил утвердительно, тоже жестом. Затем он добавил вслух: «Но мое материальное положение пошатнулось». И затем, со свойственной ему самоиронией: «У меня ведь благородные страсти». В ответ на мой вопрос, какие же именно, он сказал, что не может удержаться, чтобы не добавить к своим композициям драгоценные геральдические символы из золота и серебра, которые печатаются вместе с нотами как неотъемлемая часть музыки; это его и сгубило. (Днем, видимо, в связи со смертью Йозефа Гилена и уходом Руши. Новые нотные записи?)