Поскольку нынешние историки имеют доступ к тому, что происходило за кулисами правления коммунистов в Советской империи, возникает соблазн считать секретные записи тем, что происходило «на самом деле», а все остальное – лишь видимостью. Но считать так означает недостаточно ценить видимость. Секретность – это еще и контроль за внешним видом, а авторитарные правители очень заботятся о том, как все выглядит. Секретность может иметь театральный аспект, «зрелище секретности», описанное литературоведом Кристиной Ватулеску и выраженное в образе «железного занавеса»[451]. Иными словами, грозный вид власти – тоже часть ее сущности, а история видимости – существенный аспект того, что происходило на самом деле.

Театр держится на иллюзиях, а для поддержания иллюзий в советском театре было необходимо держать зрителей подальше от закулисья. Возникает вопрос, насколько закулисные возможности Советского государства соответствовали тому, что представляли себе зрители. Здесь на помощь приходит изучение секретности как таковой, потому что она может пролить ясный свет на разрыв между публичным зрелищем и тем, что происходило за кулисами.

Крайняя секретность сообщала Советскому государству видимость решимости, целеустремленности, монолитной воли и непревзойденного народного единодушия. Но эта видимость была фасадом, созданным для обмана. Настоящая книга показывает, что за фасадом скрывались бюрократия, высокая стоимость принятия решений (а иногда и тупиковые ситуации), злоупотребление властью в личных целях, нерациональное использование талантов, всеобщее недоверие и дезинформированное руководство. В результате получилось государство, оказавшееся менее дееспособным и более хрупким, чем мог себе представить в то время какой угодно внутренний или внешний наблюдатель.

Способность правительства принимать решения и руководить их выполнением без излишних проволочек и отвлечения усилий на другие цели – один из аспектов государственной мощности. На первый взгляд, секретность кажется мощным инструментом для повышения решимости государства и ограничения его текущих расходов. Действительно, авторитарные режимы часто демонстрируют впечатляющую решительность и устрашающую силу принуждения; это один из признаков, показывающих нам, что они могут называться «авторитарными».

Мистический ореол авторитарных режимов связан с сокрытием их внутренней работы. Подобно колбасе из поговорки, они «внушают тем меньше уважения, чем больше мы знаем, как они изготовлены»[452]. Исторические исследования, освещенные в настоящей книге, позволяют предположить, что это сокрытие является преднамеренным. Документы самого долговечного авторитарного режима XX века показывают, что его железный занавес секретности скрывал колоссальную растрату возможностей и человеческих ресурсов, а также отвлечение времени и сил на достижение личных целей.

Секретность скрывает как слабые, так и сильные стороны. Кажется, что она призвана скрывать информацию, но она может скрывать и полное отсутствие информированности. Убрав секретность, мы обнаруживаем, что истинные возможности Тайного Левиафана были куда меньшими, чем казалось на первый взгляд. Советская секретность делала авторитарное правление громоздким и нерешительным. Бюрократы тратили на регистрирование и опись секретной переписки почти столько же бумаги, сколько на сами секреты. Склонное к скрытности правительство допускало повседневные злоупотребления и не позволяло заниматься государственными делами (то есть практически любыми имевшимися делами) тем, кто лицом не вышел. Правительство было настолько скрытным, что могло скрывать ценную информацию даже от своих собственных лидеров.

Я не делаю вывод, что советская секретность была иррациональной или чрезмерной с точки зрения ее правителей. К советскому правительству применим тот же баланс безопасности и удобства использования, как и ко всем системам ведения дел. Советские руководители имели веские основания предпочитать систему повышенной секретности, хотя она была гораздо менее удобной для пользователей. Свидетельством обоснованности этого выбора служит тот факт, что, когда завеса секретности была сорвана, система рухнула вместе с ней.

Тайный Левиафан, в том виде, в каком он описан в настоящей книге, сохранился лишь в нескольких уголках современного мира. В других местах он приспособился к новой эре всеобщего доступа к социальным сетям и обмена информацией. Современная внешняя сторона авторитарного государства – Тысячелживый Левиафан. Бьющееся сердце Тысячелживого Левиафана по-прежнему окружено тайной, непроницаемой завесой, препятствующей расследованию и подотчетности власти. Но хотя секретность остается внутренним стержнем, современные диктаторы больше не осуществляют всеобъемлющую цензуру общественных дискуссий. Вместо этого они распространяют неопределенность с помощью дымовой завесы мифов и слухов. Таким образом они стремятся парализовать тех, кто склонен к коллективной оппозиции или сопротивлению, и нейтрализовать угрозы безопасности режима.

Тысячелживый Левиафан по-прежнему имеет дело с балансом безопасности и удобства использования, о котором было рассказано в главе 2. Одна из причин этого заключается в том, что мощность государства в России, Китае и других странах опирается на население, перманентно взбудораженное дезинформацией. Тысячелживый Левиафан распространяет множество ложных моделей того, как возник современный мир и как он работает. Эти модели в значительной степени опираются на истории о прошлых агрессиях против народа и его унижении со стороны иностранных государств и их граждан. Такие истории разжигают ксенофобию и страх перед разнообразием. В результате Россия остается страной, у которой мало друзей в мире. Ближайшие союзники России – Китай и Индия, две страны, ненавидящие друг друга. В целом, обществом, в котором большинство людей уверовало в абсурдные представления о мире или вынуждено подобные представления озвучивать, трудно управлять разумно. Это тема для другой книги, и написать ее должен кто-нибудь другой, если он этого еще не сделал, а значит, мне пора поставить здесь точку.