Мама в бордовой мраморной вазе ждёт, когда её заберут.

Бордовый – мамин любимый.

Кладбищенские работы затягиваются.

В городе часто нет света, звучит сигнал воздушной тревоги.

Нужно, чтобы мамино имя

            было выбито на плите тем же шрифтом,

Каким выбиты имена дедушки, бабушки и маминых сестёр.

Это важно, несмотря ни на что.

Я пытаюсь представить мамино ожидание,

Когда за тобой должны вот-вот прийти и забрать,

И вспоминаю, как я ждал маму.

Подбегал к дверям на звук лифта, выглядывал.

Нет, это не мама, это соседка.

Нет, это не мама, лифт остановился этажом выше.

Долго никто не вызывает лифт.

Лифт поехал вниз. Лифт поднимается.

            Лифт остановился на нашем восьмом этаже.

Мама!

Я ждал маму, глядя в больничное окно.

Время посещения давно закончилось,

                  но вот мама появляется в тёмном дворе

                        и машет мне из темноты.

Я ждал маму по средам в интернате.

Для встреч с родителями служила комната без окон

                  с большим столом и стульями,

Похожая на допросную.

Мама приходила несколько раз и сидела напротив меня,

                        наверное, для того,

            чтобы я лучше её рассмотрел и запомнил.

Я рассмотрел маму и запомнил.

Мама всегда приходила ко мне, приходила за мной,

Но мне всегда приходилось терпеливо ждать маму.

Жаль, никто не научил меня сказать маме:

                        «Как же я тебя ждал!»

Нет, не ждал чего-нибудь вкусненького.

Мама приносила обычно сочник, булку с творогом,

                        я ненавидел сочник.

И теперь, когда вижу сочник на прилавке,

                        глотаю комок в горле.

Наверное, мне просто не нравилось слово.

Слово было невкусным.

Могу бесконечно вспоминать,

            где, когда и как долго и мучительно я ждал маму.

Сейчас мама ждёт меня в мраморной бордовой вазе,

Но я не приду, не смогу забрать её.