Всего лишь констатация факта, но и она уже позволяет кое-что понять о личности кота-рассказчика. Похоже, он полон внутренних противоречий и явно страдает от завышенной самооценки, словно перенял эту черту у людей, которых видит каждый день. Местоимение «я» в самом начале – не то, что обычно используют для обозначения первого лица. Оно торжественное, громогласное, с оттенком высокомерия, ибо наш пушистый протагонист склонен переоценивать себя и с пренебрежением судить об окружающих, а именно – о гостях профессора Кусами, об этих бесконечных интеллектуалах и бездельниках, вечно готовых затеять самый причудливый диалог.

Профессор Кусами так и не нашел времени подумать об имени для нового друга – всецело был поглощен попытками понять, как же существовать человеку в мире, наводненном западной культурой. Что уж там, вся Япония в начале двадцатого века пыталась это понять. Но в том, что кот остался без имени, виновата и его собственная шерсть неопределенного окраса – «смесь палевого и светло-серого, как у персидских кошек, с сияющими черными пятнами». А ведь его сородичам в те времена чаще всего давали имя с оглядкой на окрас. Вот и Сосэки упоминает местных животных: огромного черного кота, известного всем как Вороное крыло, Белоснежку – кошечку из дома напротив, к которой наш пушистый герой относился с неизменным почтением, и Трехцветку, чья хозяйка – жена адвоката.

А есть еще и голубой кот, но это уже другая история. Хотя, почему бы и не провести параллели между этими двумя героями. С одной стороны – безымянный кот, ленивый, апатичный, который, несмотря на все свои недостатки, сыграл большую роль в прокладывании пути для японского романа XX века. С другой – «Голубой кот» (Aoneko) Сакутаро Хагивары, который в 1923 году, менее чем через двадцать лет после публикации романа Сосэки, совершил переворот в японской поэзии, помог ей разорвать оковы традиционной метрики и войти в пространство свободного стиха. Эти двое котов – у Сосэки и у Хагивары – столь же важны для литературы, сколь и далеки друг от друга: если первый активно присутствует в романе, да и вообще является голосом повествования, то второй скорее похож на призрак, бредущий в тумане символов, которые зачастую весьма непросто расшифровать. Более того, если первый ведет яркую социальную жизнь, то второй мечется в тоскливом одиночестве. Скука, меланхолия, безнадежный пессимизм, аннигиляция воли, открыто вдохновленная Шопенгауэром, – вот главные темы пятидесяти пяти стихотворений, которые Хагивара пожелал объединить образом кота, а порой и лишь его тенью. Цвет животного, по сути, не сопряжен с каким-то значимым контекстом, разве что отсылает к тому смысловому оттенку, который это слово обретает в английском языке. Что ж, выходит, кот определенно blue [голубой/печальный], хотя японское слово «aoi» обозначает также и «зеленый», его даже используют для сигнала светофора. Впрочем, все оттенки спектра от синего до зеленого – тоже aoi.

Этот «голубой» следует понимать прежде всего как меланхолию, тоску, печаль, хотя стихотворение под названием «Голубой кот», включенное во вторую главу одноименного сборника, в некотором роде является исключением. Это скорее признание в любви к Токио: