Кажется, удивляться уже нечему. Если святой – в глубине души – мог оказаться вампиром, то и яростный обличитель церковных нравов Вольтер в 1748 году мог бы представиться бенедиктинцу Антуану Огюстену Кальме (известному под религиозным именем Дом Кальме) как «один из ваших монахов» – лишь бы провести несколько недель в аббатстве Святого Петра в Сеноне и воспользоваться его обширной библиотекой для своих исследований45. К тому времени Кальме уже опубликовал «Трактат <…> о привидениях и вампирах в Венгрии, Богемии, Моравии и Силезии», переведенный на множество языков, а к моменту визита философа (состоявшегося лишь в 1754 году) выпустил расширенное двухтомное издание под названием «Трактат о явлениях духов и о вампирах или оживших мертвецах в Венгрии, Моравии и т. д.»46. Вольтер не мог об этом не знать и тем не менее сохранял с аббатом отношения почтительной дружбы вплоть до его смерти в 1757 году. Правда, впоследствии, как мы видели, он обрушился-таки с яростной критикой на труд, который считал вопиюще легковерным и наивным47.

Многие задавались вопросом о природе отношений между Вольтером и Кальме48. Но куда интереснее здесь другое: опираясь на свой опыт библеиста, церковного историка и теолога, аббат пытался навести порядок в хаосе слухов, поступавших из Восточной Европы, пытался доказать, что все рассказы о восставшей из могил нечисти не более чем легенды, но при этом добился прямо противоположного результата. Самые невероятные истории, смешавшись с ветхозаветными чудесами, христианскими легендами и демонологическими байками, обрели под его пером видимость правдоподобия49. Кальме создал настоящую антологию ужаса – от библейских времен до XVIII века, которая мгновенно стала «бестселлером» даже среди тех, кто никогда в жизни не открывал богословских книг50.

Возможно, дело было в творческом методе: прежде чем опровергать, Кальме стремился рассказать. Но часто случалось так, что читатели зачарованно внимали самым жутким и тревожным историям, пропуская страницы с богословскими рассуждениями. А таковых, надо сказать, было не очень много, и, если их таки удавалось выудить из этой мешанины событий, они не выглядели столь уж убедительными. Целью Кальме было доказать, что явления, о которых спорили уже десятилетиями, не имеют прецедентов в истории человечества; что если бы мертвые возвращались во плоти, это было бы настоящим воскрешением; что воскрешение мог свершить только Господь, который никогда не использовал бы его во зло; что самые достоверные свидетельства говорили не о бродячих трупах, а в лучшем случае о типичных посмертных явлениях; и что, следовательно, у людей есть «моральная уверенность»: вампиров не существует. Но что это значило? «Моральная уверенность», может, и хорошо, только «математической уверенности» в отсутствии вампиров не было, ведь Бог всемогущ и мог свершить то, что, по мнению людей, противоречит Его же замыслам51.

В рассуждении Кальме, безусловно, была логика. Но как же можно создать двухтомник, переполненный настолько жуткими историями, что они вгоняют в пот и лишают сна, а потом заявить, что все это просто фантазии? Как же так? Вот же она – книга! И сам факт публикации уже придавал всем этим невероятным рассказам достоверность52. «В том и сила, и слабость замысла Кальме: пытаясь развенчать веру в вампиров, он, парадоксальным образом, сделал ее сильнее»53. Это критическое замечание – одно из многих, высказанных в адрес бенедиктинца. Но ведь именно такой недостаток превратил его «Трактат» в захватывающее чтение. Очевидно, что за пределами богословских рамок вампирские сюжеты порождались тем же жадным до ужасов воображением, что и истории о демонах, святых, ангелах или душах чистилища – всех этих существах, чьи действия описывались в божественно-жутких тонах.

Кальме попытался вывести рассказы о вампирах с привлечением иудеохристианской традиции, полагая, что это подчеркнет их разницу. Однако с читателями, жаждавшими острых ощущений, такой прием не сработал: им все истории казались одинаково правдоподобными. К тому же это подспудное противопоставление могло навести на мысль: «Если вампиры – выдумка, то, может, и священные легенды – тоже?»54

Тем не менее Кальме изо всех сил старался удержать штурвал своего громоздкого корабля, который он с таким трудом построил. Он был католиком до мозга костей и верил, что слова его Церкви – истина в последней инстанции. Далекий от «Персидских писем» Монтескьё, он ни в малейшей степени не мог допустить «антропологического» подхода к пониманию тех или иных явлений бытия. Потому он и не видел смысла в поверьях, рожденных в других конфессиях и культурах, а уж тем более не осознавал, что эти истории – по аналогии – могли ставить под сомнение и его собственные убеждения. Впрочем, иного от него и не стоило ожидать. Показателен его подход к вере в нетленность тел отлученных от церкви:

Убеждение современных греков, будто тела отлученных не разлагаются в могилах, не имеет ни исторических, ни богословских оснований. Также нет тому и исторических свидетельств. Вероятно, это выдумка греков-раскольников, желающих оправдать свой разрыв с Римской церковью. Древние христиане, напротив, считали нетленность тела возможным признаком святости55.

Иными словами: нетленность отлученных? Нет, потому что нет. Нетленность святых? Да, потому что да. Или потому что так было «испокон веков» (хотя, как мы видели, лишь с определенного момента). В другом месте он добавлял:

Примеры, приведенные греками, либо ничего не доказывают, либо доказывают слишком много. Были ли эти нетленные тела действительно отлучены? Если нет – их сохранность ни о чем не говорит. А если да – нужно еще доказать, что не было иных причин их нетленности, чего сделать невозможно56.

Этот фрагмент демонстрирует логическую хватку Кальме, когда он критикует чужие верования. Легко, указывал он, найти нетленное тело и объявить его телом отлученного, даже не проверив иные возможные причины. Жаль только, что он, знаток церковной истории, забывал, как часто сама Церковь объявляла нетленность (или хотя бы сохранность костей) признаком святости – и задним числом подгоняла «житие» под нужные ей критерии57. Еще печальнее, что он не знал (или не хотел знать), как в те самые годы, когда он писал свой труд, епископальный собор в Оломоуце приказывал сжигать тела людей – даже детей! – которые при жизни не совершили ничего дурного, лишь потому, что после смерти у них не наступало трупного окоченения. А вовсе не потому, что они являлись пировать с живыми родственниками, предрекая им скорую смерть58.