С нетерпением в сырых могилах ждут этих дней мертвецы. Ждут почти что с вызовом. С неумолимым желанием продемонстрировать живым, как на самом деле легко им вернуться из подземных глубин, куда так поспешно загнали их оставшиеся на земле. А в это время Флюкингер размышлял, как вообще все это могло произойти. Он пытался сопоставить факты, связать нити событий и выявить первопричину. Кто же занес инфекцию? Кто был первым?

Возможно, хирургу даже и не пришлось прилагать особых усилий: ответ пришел к нему сам, вернее, прозвучал, правда, голосом живого – не мертвого. В те самые дни в тайниках памяти одного из жителей деревни отыскалась пугающая история Арнольда Паоле, упавшего с повозки с сеном. Это придало всем последующим событиям определенный смысл и последовательность. И все же полностью полагаться на слова местного жителя Флюкингер не спешил: воспоминания людей часто бывают обманчивы, особенно когда они отчаянно ищут виновного. События, о которых поведали хирургу, произошли давно и, вероятно, не были связаны с тем, что творилось непосредственно в те месяцы. А все же идея некоего единого, пусть и отдаленного источника опасности казалась значительно понятнее и привлекательнее по сравнению с версией о двух разных причинах бедствий. Словно желая подкрепить свою догадку, рассказчик вспомнил и о четверых несчастных, умерших вслед за Паоле. Значит, он и есть виновник: все логично. Если бы и Глазер услышал эту историю, она, скорее всего, нашла бы отражение в его сочинении. А так – у него об этом ни слова.

В итоге Арнольд Паоле был объявлен, как бы мы сейчас сказали, «нулевым пациентом» – тем, с кого в деревне и началась эта странная эпидемия. Но «нулевым» он был еще и потому, что от него ничего не осталось. Это отсутствующее «вещественное доказательство» было подобно чистому листу: на нем предстояло нарисовать множество портретов и записать множество историй. А далее – как в кино – все пошло по нарастающей: от шепота – к крику, от одного упоминания в прессе – к другому, третьему, и вот уже об этой истории знают далеко за пределами деревни Медведжа. Осталось решить вопрос с временным разрывом в пять лет: как мог покойник, причем умерший дважды, в течение долгих лет как ни в чем не бывало лишать жизни своих односельчан? И на первый план здесь выходит тот факт, что нападал он не только на людей, но и на животных. После укусов Паоле его жертвы сами становились вампирами и заражали других жителей деревни. Вовлечение в это живописное действо еще и животных помогло воссоздать причинно-следственные отношения, так что повествование наконец обрело логику: связь между прошлым и настоящим была установлена. Что ж, можно было уже переходить и к подсчету жертв.

Только вот после таких подсчетов стало ясно, что за последний месяц скорбный список, составленный Глазером, удлинился всего лишь на несколько фамилий23. Выходит, смертность все-таки снижалась. Однако как быть с теми, кто еще не умер, но уже стал вампиром? Эта цифра наверняка не учитывалась. Не стоит и забывать, что община была малочисленной: мы не знаем точное количество жителей Медведжи, но, судя по всему, в ней значилось меньше десятка дворов24. При таком крохотном населении все эти смерти волновали людей так, словно они присутствовали при Страшном суде. Отсюда же милленаристское безумие, охватившее деревню.

Вероятнее всего, Флюкингер не владел сербским настолько, чтобы без труда и во всех деталях понимать жителей Медведжи, и потому ему пришлось просить помощи переводчика. Но жизнь-то он знал неплохо и быстро сообразил, что эти нечленораздельные речи могли быть всего лишь деревенскими сплетнями, создававшими шум из ничего. И только анатомическое исследование способно было предоставить искомые доказательства. Вооружившись инструментами, он приступил к препарированию, чтобы хирургия наконец дала ответы на все медицинские вопросы. Вот для чего он был здесь. И он разберется с этим. Раз и навсегда.