Итак, шла уже первая половина XVIII века. Почему же эти костры вспыхивали так часто да еще и в эпоху, не столь далекую от нашей?72 Давно позади остались те времена, когда новые и новые волны страха порождали охоту на ведьм, даже если учесть ее запоздалое распространение в Центрально-Восточной Европе. Для полноты картины добавим, что регионы еще дальше на восток и юго-восток континента и вовсе почти не затронула эта волна. Там демонология играла ограниченную роль даже в обвинениях в колдовстве, хотя Сатана, конечно, при случае становился универсальным аргументом в теологических спорах. Но тем не менее лишь немногие институты были готовы систематически заниматься судебными процессами такого рода.

«Совершенно иные условия царили в Центрально-Восточной Европе, – резюмирует Томас М. Бон. – Из-за слабости центральных властей охота на ведьм была широко распространена в польской „Шляхетской демократии“, где, впрочем, постепенно сошла на нет. В Венгрии появление случаев вампиризма на окраинах королевства почти совпало с завершением процессов над ведьмами, достигших пика между концом XVII и серединой XVIII века»73. А что, по аналогии, можно сказать о Силезии и Моравии?

Габор Кланицай еще в 1980‑х годах выдвинул предположение о своеобразном «гомеостатическом равновесии», дескать, вампиризм в некоторых регионах заменил колдовство, которое уже и без того отступало74. К началу XVIII века в Западной Европе костры с ведьмами были уже лишь дурным воспоминанием. Но в Центрально-Восточной костры еще тлели75. Именно в этих землях, где убийство живой ведьмы казалось уже устаревшим и процедурно сложным, но где привычка к поиску козлов отпущения никуда не делась, власти легче разрешали вскрывать могилы.

Мы с уверенностью можем сказать, что, когда начались массовые чудовищные казни живых ведьм, обычай расправляться с мертвыми уже был относительно распространенным явлением. Судя по документам, в Силезии он был известен по крайней мере с начала XVI века, в Моравии же – с начала XVII. Можно предположить, что практика двигалась с востока на запад76. Меры против мертвых были просты и безыскусны: кандидатам в возвращенцы дробили конечности, а также клали в могилы камни, серпы и прочее, чтобы удержать их под землей77.

До начала активной теологизации речь не обязательно шла исключительно о ведьмах: возвращенец и вовсе мог быть порядочным человеком при жизни, но от рождения его судьба была предрешена. Возможно, из‑за родового проклятия. По факту же его труп просто не следовал привычным законам разложения в силу тех или иных причин. Вот, к примеру, в 1606 году в Арнсдорфе (ныне Милкув) заметили, что у покойника нет признаков rigor mortis (трупного окоченения). Это вызвало беспокойство, но власти, не найдя иных подозрительных обстоятельств, разрешили похороны78. А в 1690 году в Цехау (ныне Теханов) тело женщины без признаков разложения пролежало под наблюдением четыре недели, после чего было сожжено – просто так, на всякий случай79. Это, конечно, превентивная мера. Но были и реактивные: если являлись призраки или происходили неприятности, тела выкапывали и проводили ритуалы.

Когда образованные люди начали разбираться в этом, они обнаружили поразительное сходство между «посмертной активностью» и тем поведением, которое некоторые (особенно немецкие) теологи приписывали ведьмам. Так возвращенца начали отождествлять с ведьмой (колдуном): в «высокой» теологической версии его тело становилось лишь сосудом, через который действовал дьявол. Этот духовный нарратив, созданный правящим классом и учеными людьми, восприняли народные верования, переосмыслив их на свой лад. Так и получилось, что «призрак» стал «ведьмой», которую нужно было уничтожить – при жизни или посмертно.

Долгое время – на протяжении всего XVI и большей части XVII века – соотношение оставалось один к одному: на одно эксгумированное тело приходилась одна ведьма или иного рода злодей, даже если этот хитрец казался добрым христианином. Можно предположить, что в тот период преследование живых ведьм, виновных во всех бедах, «сдерживало» эксгумации мертвых. Впрочем, последние никогда не носили массового характера, даже во время самых драматичных событий, например Тридцатилетней войны80. Казалось, будто тяжелое осознание присутствия зла несколько утихало при мысли о том, что есть кто-то, кто призван с ним бороться – и даже на законодательном уровне. Разумеется, это не означало, что религиозные власти не раздували огонь (в прямом и переносном смысле): они поднимали волны страха, устраивая запоздалые кампании охоты на ведьм. Одна из самых известных и кровавых, проходившая с 1678 по 1696 год, в одной только Северной Моравии унесла более ста жизней81. То была беспощадная борьба, в ходе которой открыто заявлялось, что ведьма в равной степени опасна, будь она живая или мертвая. И настолько это укрепилось в сознании, что для людей, проживавших от Брунталя до Оломоуца, не было разницы между судом над колдуньей «из мира живых» и «из мира мертвых»82.

А кто, как не католики, распускал слухи, что все лютеране станут вампирами?83 Церковь уже символически «вернула» себе кладбище, но теперь она переосмыслила свое разрешение на эксгумации, превратив это действо в настоящий процесс. Именно усложнение процедур признания статуса возвращенца, фактически сближавшее их с судами над ведьмами, привело к централизации решений, передав власть последнего слова в руки (и уста) епископов, капитулов и духовно-рыцарских орденов, таких как Тевтонский, владевший замком Совинец и землями к северо-востоку от него с центром в Брунтале. Но если живая ведьма под пытками могла «сознаться», то мертвая – нет. И новый процесс, основанный на показаниях свидетелей и осмотрах трупов, напоминал пародию на канонизацию – только искали не нетленность святого, а признаки вампиризма. Святые приспешники Сатаны.

То, что раньше было быстрой проверкой степени разложения, превратилось в долгую бюрократическую процедуру с бесконечными осмотрами и допросами. Местные общины научились предоставлять все новые и новые «доказательства», лишь бы избавиться от тех, кого они уже заранее осудили – еще до всякой проверки. Жители этих глухих местечек хотели вершить правосудие по-своему, самостоятельно выявляя ведьм и запрещая хоронить на своих кладбищах «нечистые» тела. Их желание было исполнено, но с оговоркой: отныне все должно было происходить в рамках протокола, который со временем запустил страшную «фабрику вампиров».

Вампиризм возникает там, где власть закрывает глаза на осквернение могил и самосуд. Рано или поздно он принимает поистине чудовищные черты, становясь настоящей «фабрикой», и все потому, что власть, лишь бы никому не перечить, вместо запрета таких ритуалов принимается их регламентировать. И то, что раньше было редкой, незаконной практикой, иногда даже и тайной, превращается в постоянное, профессиональное, пугающее своей обыденностью занятие. Со своими правилами, порядком действий и кипами бумаг. Но главное – со своей бюрократией и ожиданием. Каждый раз это повергало общины в своего рода лимб, в промежуточное пространство тумана и непонимания, как быть дальше. Только представьте себе: в деревнях, где всего несколько десятков дворов, семьи месяцами живут в страхе, в ожидании решения властей, пока мертвецы висят под охраной на кладбище.