И не было числа несчастным жертвам. Но кто же они? Те, кто верил, что их осадили живые покойники? Нет. Они-то как раз были палачами в этой истории, пусть даже и подсознательно мучимые страхами и страданиями. Пострадавшими были мертвецы, и история силезских и моравских детей не оставляет в этом никаких сомнений. Их тела буквально приносились в жертву, подобно тому как прежде – тела прокаженных, евреев, ведьм, мнимых преступников и бесчисленных других изгоев. Козлы отпущения, на которых проецировался страх общины. Они будто бы становились воплощением этого страха, тем, что нужно уничтожить физически20.

Таким образом, в перевернутой перспективе живые покойники и были жертвами: во всей этой истории, в каждом отдельном ее эпизоде, вампирами на деле оказывались самые угнетенные и беспомощные из всех – попросту говоря, трупы, которым не посчастливилось разложиться. Да и то не всегда это было так. В параноидальном обществе даже самый нелепый случай кого угодно делал кандидатом в возвращенцы. Покойник же ничего не мог сказать в свою защиту, и вокруг него множились слухи и страхи тех, кто его хоть сколько-нибудь знал21.

Конечно, и те, кто не давал покоя мертвецам, тоже были в своем роде жертвами – собственных суеверий. Системы. Или просто жизни, что в общем одно и то же.

Но для оставшихся в живых главным было восстановить порядок. Так и возникла потребность в механизме коррекции, который мог бы подправить картину мира, чтобы создать иллюзию контроля над событиями и – в каком-то смысле – наказать виновного за происходящее22. Все это делалось, чтобы вместе с человеческими останками уничтожить страх, боль, болезни, голод, войну и все прочие беды. Но также и чтобы в ритуальных практиках дать выход жажде справедливости, которая, как мы видели, не всегда отличалась от жажды мести.

На юге, в краю сербских вампиров, из‑за малых размеров деревень эксгумации были в целом немногочисленны (хотя в кризисные моменты и случались всплески).

В Силезии и Моравии дело обстояло иначе: города и сельские поселения там были крупнее. К тому же, если на юго-востоке Габсбургской монархии жизнь общины регулировалась произволом гайдуков, а борьба с вампирами обычно ограничивалась пределами деревни, то на северо-востоке существовал хоть и хрупкий, но административный аппарат. И он, столкнувшись с волнами посмертной магии, счел необходимым вмешаться. Как? Не запрещая эксгумации (на что у него, возможно, не хватило бы сил), а вводя со временем требования и условия, бюрократизируя сражение с вампирами. Превращая борьбу с ними в формально судебный, а по сути административный акт. Так дьявол познакомился с гербовой бумагой.

И это была любовь с первого взгляда.

Все развивалось постепенно. До середины XVII века главных героев посмертных приключений чаще называли не «ведьмами» (Hexe) или изысканно-юридическим Maevia, а «духами» (Geist) или «призраками» (Gespenst). А поскольку они являли собой проблему общественного порядка, для ее устранения требовалось разрешение гражданских властей (местных или Пражского апелляционного суда). Церковного одобрения тоже испрашивали. И пока регион оставался под влиянием Реформации, священники, весьма изолированные от общественно-политической жизни, мало что могли поделать. Даже те из них, кто активно выступал против эксгумаций, как, например, лютеранский пастор, который не хотел, чтобы в стене церкви проделывали отверстие для выноса тела бывшего бургомистра Кунце. Мертвеца-возвращенца, в общем, рассматривали как преступника: история бреславского сапожника – еще один яркий тому пример. И для расправы над таким «нарушителем закона» применялись стандартные процедуры светского правосудия23.

Ключевой фигурой тут был палач. Настоящий каратель. Мстительный мясник – страшный, непреклонный: его и боялись, и даже презирали, но в конечном итоге считали «решателем» проблем. Он пытал и казнил живых. А при необходимости – и мертвых. Черный ангел, способный управлять магическими способностями мертвецов. С одной стороны, благодаря ему останки казненных преступников обретали особенную силу. С другой – этот же палач лишал силы тех, кто уже после смерти решался восстать из могил. Был в этом какой-то парадокс: убив кого-то однажды, палач делал труп магическим и превращал в своего рода phármakon (лекарственное средство); а убив дважды, вернее, умертвив окончательно, лишал покойника всякой власти24. Палач, впрочем, всегда использовал одни и те же основные методы, лишь с разной степенью жестокости: повешение, четвертование и сожжение. Все зависело от того, какой преступник ему попадался.

Важные исследования, проведенные в последние годы польским историком Даниэлем Войтуцки, доказали связь между казнями преступников, выставлением их тел на виселицах, расчленением, нейтрализацией останков и ритуалами против восставших мертвецов, которые, по сути, тоже были нарушителями общественного порядка и потому заслуживали наказания25. Получается, что в сознании людей той эпохи между первыми и вторыми не было особой разницы, тем более что зло, исходящее и от тех и от других, могло быть остановлено символическим ритуалом, проводимым профессиональным палачом. Его признанная роль заключалась в «закрытии» подобных ситуаций. В пролитии крови, которая должна была вернуть миру равновесие. Сходство подтверждается и тем, что самих казненных преступников иногда расчленяли и хоронили возле виселиц, принимая меры против их возможного возвращения: как показывают археологические данные, их укладывали лицом вниз, придавливали камнями, клали голову между ног или у ступней26. В некоторых случаях их даже сжигали – отчасти это была унижающая преступников карательная мера, отчасти так делали, чтобы предотвратить их посмертное воздействие на общину. А еще – чтобы, начитавшись Парацельса, никто не присвоил себе эти столь востребованные останки для магико-терапевтических целей27.

Огонь очищал и карал преступников, а уж тем более – восставших покойников. Даже если последние были «оправданы» тем, что помимо своей воли заразились посмертной магией. По сути, это ничего не меняло: ведь если невинное, ожившее тело ребенка принесло болезнь и смерть какому-то человеку или терроризирует его дом, разве не захочет он наказать преступника? Даже если богослов, цитируя неведомые ему тексты, объяснит, что на самом деле виноват не покойный младенец, а все это происки ведьмы или дьявола под личиной ребенка. Тот человек все равно найдет эти останки и предаст их огню. Потом же, как свидетельствуют некоторые случаи, устроит праздник28: и станет пить, есть, плясать, а возможно, еще и орать, что все кончено и справедливость (или месть) свершилась. И позабудет он о страшных магических силах – до того момента, пока зло снова не начнет витать над общиной. Ведь облегчение не значило полного исцеления, и болезнь эта, скорее всего, имела затяжной – сезонный – характер29. Но пока что тому несчастному, искавшему справедливости, и этого хватит. Пусть он вздохнет свободно. Как воскресший ребенок в святилище временного воскрешения – всего на мгновение, чтобы просто почувствовать себя живым.