«Mein Gott!» – то и дело восклицал он. Облаченный в черный наряд охотника за вампирами, профессор Абрахам ван Хельсинг из Амстердама, «светило в области самых странных болезней», нередко ломал голову над леденящими душу происшествиями. И хотя, судя по его поражающей воображение начитанности по теме, он, казалось, был готов ко всему, а все же при встрече лицом к лицу с дьявольской добычей он едва не лишился сознания, будучи не в силах выносить «жуткие вопли, раздающиеся в тот миг, когда кол вонзается в сердце, и начинаются конвульсии тела, и кровавая пена вытекает изо рта»122. О, эта ограниченность теоретической подготовки и чувствительный желудок! Конечно, ван Хельсинг, знаменитый философ-метафизик, специалист по оккультизму, был поистине уникальной личностью. Ведь он – литературный персонаж, созданный Брэмом Стокером. Шел 1897 год, и Европа сильно изменилась с тех пор, как живые мертвецы решили завоевать ее, начав с Медведжи.

Но все же. Настоящие охотники на вампиров в университетах не учились. Да и не имели при себе тех неправдоподобных наборов со святой водой, чесноком, кольями, распятиями и серебряными пулями – беспроигрышным оружием против оборотней, которых привычно и, как мы увидели, небезосновательно путали с вампирами. Такие пули сейчас можно увидеть кое-где в музеях. А то и купить онлайн. Так кем же были эти люди, которые в XVIII–XIX веках достигли столь больших профессиональных высот в поимке вампиров, что иногда даже получали плату от местных властей за свою общественно полезную деятельность?123 В более или менее городских условиях этим занимались в основном палачи и могильщики, как, например, в Силезии и Моравии. В остальных же случаях – а их было большинство – в ряды этих «борцов с возвращенцами» вливались мусульманские меньшинства и, как уже говорилось, цыгане. Последние и вовсе не были интегрированы в общину, и потому считалось, что они лучше остальных способны управляться с нечистью и с рисками заражения проклятой болезнью. Ведь тогда полагали, что, если человек не христианин, значит, он немного вампир. Так что подобная работа была им по плечу.

Как правило, тот, кто хотел стать убийцей вампиров, должен был родиться с определенными способностями. В случае необходимости можно было призвать «субботника» – того, кто появился на свет в субботу, то есть в седьмой день (если считать с воскресенья, как это делали в старину). Возможно, именно отсюда и происходит поверье, согласно которому седьмой подряд сын или седьмая дочь были обречены стать вампирами. А также и представление о том, что через семь лет нужно было уничтожить «рубашку» ребенка, если он в ней родился. Над субботой висела угроза бесчисленных табу, вероятно унаследованных от еврейского Шаббата. Кроме того, в христианской и – особенно – православной культуре к субботе также особое отношение: именно в этот день принято поминать усопших, именно в этот день (за сутки до воскресенья) души покойников находятся в своих могилах и никуда не могут выйти из них. Потому и очистительные эксгумации проводили по субботам. Кстати, выполняли их, как ни странно, те, кто родился в субботу, а значит, имел некую связь с мертвецами.

В качестве альтернативы к процессу избавления от вампира привлекали и того, кто родился со стигматами возвращенца или в «вампирские дни», то есть того, кто сам считался чуть ли не настоящим вампиром. Иными словами, был потенциально опасным существом, чью магическую силу, которую, впрочем, можно было укротить с помощью особых ритуалов, использовали для выслеживания и уничтожения одичавших кровожадных сородичей. Приведем здесь одну любопытную историю. Мы не знаем, насколько она достоверна. Тем не менее она известна с конца XVIII века и саркастично пересказана польским иезуитом, тонко подметившим нравы того времени:

Один знатный господин в летах присматривал однажды за детьми. Вечером, как и всегда, он отправился в спальню, а утром его нашли мертвым посреди комнаты. У детей, которые не спали той ночью, спросили, что произошло. Они ответили, будто слышали какие-то звуки, может быть, шорох, но не поняли, откуда они исходят. Этого, однако, хватило, чтобы подтвердить подозрения о том, что [дворянин] был упырем. Наличие шума навело на мысль, что он сражался с мертвецами, а внезапная смерть заставила людей поверить, что те его задушили. В тот же день к бургомистру явились люди, настойчиво требуя как можно скорее избавиться от возможного возвращенца. Боясь поступить опрометчиво, бургомистр написал настоятелю монастыря, где уже некоторое время держали другой подобный труп, и спросил, нет ли у настоятеля догадок, почему дворянин был найден в таком положении. Но в ответ ему отправили не письмо, а монаха – человека простого, однако сведущего в убийстве упырей. Едва прибыв на место, он принялся читать лекцию по упырологии – и несведущим в том жителям, и даже теологам.

История эта, весьма занимательная, все же вполне канонична. Но вторая ее часть с необычайной театральностью раскрывает происхождение профессиональных навыков монаха:

После того как монах закончил свою речь, ему предложили бодрящий напиток из погреба – для смелости. Но, желая немедленно сразиться с Сатаной, он заявил, что не станет пить, пока не лишит упыря последней капли крови. С этими словами он спрыгнул в могилу и отрубил покойнику голову. Разобравшись столь отважно с Сатаной, он триумфально выбрался из могилы, держа в руках окровавленный саван, а если точнее – тряпку, пропитанную отвратительной жижей, которую он выжал в освежающий напиток, поданный ему, и хладнокровно выпил. На вопрос, зачем он так поступил, монах ответил, что это самое действенное средство против упырей и тот, кто выпьет такое снадобье, станет неуязвим к болезням, насылаемым нечистью. Одни с ужасом смотрели на окровавленный саван, другие шептались о том, что все это – гадкое суеверие. И все же, уверенный в себе и гордый своим целительным напитком, монах произнес: «В таких делах лучше довериться мне, чем терзаться излишними сомнениями. Если мои поступки не нравятся теологам, пусть тогда они сами и сражаются с упырями своими гусиными перьями. Но уверяю вас: без моего оружия они не очистят мир от упырей. И имейте в виду, что я и сам – упырь, так пусть же моя голова будет отрублена после смерти, но только не при жизни, помилуй Бог!» Присутствовавшие при этом зрелище испуганно притихли. Однако вскоре, переглядываясь и понемногу набираясь смелости, они спросили, каковы все-таки признаки упырей. Монах ответил, что у них есть волосы только ниже средней линии тела, а вот под мышками – нет124.

Неожиданный поворот: потенциальный вампир – в данном случае церковнослужитель – был призван уничтожить действующего. Выглядит так, словно в какой-то момент все роли смешались, обнажая несостоятельность наших закостеневших категорий: живого и мертвого, реального и потустороннего, светлого и темного, церковного и светского.

Разумеется, ритуал не всегда требовал полного протокола, как, например, перемещение подозрительного тела за пределы населенной зоны, прокалывание сердца или разинутого рта, обезглавливание, очищение огнем и развеивание праха. Такой полный обряд применялся только в самых кризисных ситуациях и тяжелых случаях, и если одно лишь духовное воздействие не помогало. В остальном же допускались менее радикальные методы. К ним прибегали, когда ситуация еще поддавалась контролю, а угроза, как зафиксировано в некоторых болгарских свидетельствах, пребывала в незримом измерении и не являлась явной.

По мере нарастания силы эта самая угроза проходила разные стадии: поначалу она воплощалась в некой тревожащей энергии, проявляясь в виде искр в темноте или внезапной тени посреди дня; позже она обретала форму мятого мешка, наполненного кровью; потом – животного; и наконец, как полагали, к сороковому дню после смерти она окончательно оформлялась, вселяясь в труп, чтобы явить миру всю свою исполненную яда силу125.

Итак, если темные силы еще пребывали в зачаточном состоянии и материализовались не в полной мере, если их присутствие угадывалось лишь по неприятным явлениям (зарезанные животные, разбитые предметы, странные шумы на крышах, необъяснимые тягостные ощущения и т. д.), то применяли более «символичные» методы избавления от них. Например, их можно было заманить, поставив ловушку с экскрементами – любимой пищей нечисти, и заточить в бутылку. Желательно с изображением чего-то сакрального – для нейтрализации дьявольской энергии. Также использовали ядовитые травы, которые отравляли эти силы и, возможно, даже убивали их126. Представление о «вампире» существовало будто поверх мертвого тела и иногда – хоть это и противоречиво – вообще не зависело от него. Вампир мог проявлять себя, даже будучи невидимым – по крайней мере, для наших, земных, обычных глаз.

Для борьбы с «нематериальными» вампирами можно было, например, призвать дампира – человека двойственной природы, которого считали способным, как уже говорилось, видеть то, что оставалось невидимым для других. В этом отношении он был похож на субботника. Такой человек действовал подобно лозоходцу, который «знает», где находится вода, нащупывая объект своего поиска через симпатическую связь, а вовсе не как условный Шерлок, собирающий улики (как могли бы изобразить его чопорные европейцы в сюртуках). Итак, допустим, община призвала дампира для очищения пространства. Если, придя на место, он первым делом заявлял: «Воздух воняет!» – это означало, что он почувствовал невидимое присутствие. Исследовательница Орнелла Вольта, опираясь на тексты Вукановича, ярко описывает методы работы этого – без преувеличения – важного социального деятеля:

Дампир принюхивается, как охотник, затем ведет себя так, будто с трудом, но все же различает кого-то в темноте, укрывается за предметами, точно играет в прятки, раздевается до нижнего белья и смотрит сквозь рукава снятой рубашки, словно в телескоп. Люди спрашивают его, в каком обличье явился вампир, и он отвечает – каждый раз – разное: «Вампир – человек», или «Вампир – змея» (или петух, или кто-то еще). Затем дампир вступает в настоящую схватку с нечистью: борется с невидимым врагом, стонет и извивается, как если бы его душили, и наконец издает долгий странный свист – знак победной радости – и восклицает: «Я убил его!»127

Итогом схватки всегда оказывалась победа дампира – окончательная или временная, это не так и важно. «Акцент в этих рассказах, – подчеркивает Макклелланд, – никогда не ставится на драматизме столкновения охотника и вампира, но всегда только на уверенности в положительном исходе битвы – устранении угрозы благополучию деревни»128. Уверенности в победе придавали не только силы дампира, но и то, что все эти возвращенцы оказывались не столь докучливыми, сколько глупыми, и их почти всегда можно было обмануть, проявив определенную смекалку и хитрость.

Таким образом, истребителями вампиров могли быть как живые, так и отчасти мертвые существа и даже животные. Например, собака. Считалось, что она способна учуять источник опасности и обратить в бегство любого рода нечисть. Охотники на вампиров сражались с противниками, которые были им и совершенно чуждыми, и – одновременно – в чем-то родственными. В некоторых культурах грань между ними настолько тонка, что их обозначали одними и теми же словами. Ведь невозможно победить смерть, если ты сам не плоть от плоти ее.